Воины сновидений 1

Глава 53. Тень

Я отдышался. Кое-как. Сплюнул желчь, вытер кровь под носом рукавом, заставил колени держать вес. И поднял голову к каменной морде, что склонилась надо мной и ждала ответа.

«Чего ты хочешь?»

Мы стояли друг против друга на битом стекле, в кругу разрубленной черноты и лужи моей собственной блевотины, — древний каменный бог и сопливый приютский оборванец. Он ждал. Ждал, что я скажу.

Голос его не прозвучал в воздухе. Он лёг мне прямо в кости, тяжёлый, как кузнечный молот, заставив вибрировать зубы. Я сглотнул кровь. Прозрачный лёд битого стекла устилал всё вокруг, и в этом стекле отражалась гигантская туша стража. За его спиной с ровным, пугающе мерным ритмом били в небо фиолетовые молнии изнанки. Там, глубоко под стеклом, подошвами сапог я чувствовал копошение. Пожирательница. Тварь затаилась, зализывала раны на дне, но никуда не ушла. Она просто ждала своей очереди. Ждала, когда мы закончим.

А за моей спиной хрипела Ариана.

Каждый её сиплый, надрывный вдох царапал мне лопатки. Вдохов оставалось мало. Жизнь уходила из неё короткими толчками, и времени у меня не было совсем. Ни на раздумья, ни на долгие торги с вечностью.

Простой вопрос. Чего ты хочешь. За такие вопросы на грязных улицах резали глотки, из-за них продавали души на перекрестках, ради них шли кормить донных тварей. А у меня ответ уже вертелся на языке. И был он совсем не о том, чего ждала эта каменная гора.

— Ничего, — сказал я хрипло.

Голос дал петуха, сорвался в жалкий сип. Я откашлялся, сплюнул красным на стекло и повторил, глядя прямо в слепые каменные глаза:

— Мне от тебя ничего не нужно, каменный.

Ни силы твоей вековой. Ни тайных знаний, ни сокровищ из древних гробниц. Даже прохода даром не надо. Твой проход я и так уже взял. Выгрыз зубами. Заслужил по праву.

Темнота под гигантскими каменными веками вдруг дрогнула. Колыхнулась, как густая вода от брошенного камня.

Весовщик не понимал. За тысячу лет через эти лапы прошли тысячи. Сильные, хитрые, жадные. Бойцы, воры. Все они чего-то хотели. Все совали плату, торговались, трясли правами, умоляли или требовали своё. А тут стоял тощий дурак в изодранной куртке, харкал кровью и говорил — ничего.

Но я не договорил.

— Ничего не хочу для себя, — сказал я, заставляя голос звучать громче. — А вот тебе кое-что дам. Слушай меня, страж.

Горло драло наждаком. Сухой, вымороженный воздух изнанки обжигал лёгкие при каждом слове, но я заставил себя говорить ровно. Эти слова нельзя было мямлить.

— Я вернул тебе имя. По кускам собрал, вытащил из небытия. Назвал его вслух. Вшил в этот мёртвый камень.

Я ткнул грязным пальцем в свою грудь, потом указал на него.

— Прямо сейчас оно держится. Мной. Моей тьмой. Моими кривыми стежками. Но я уйду. — Я тяжело повёл плечом. — Мне надо идти. У меня там за спиной девчонка помирает, если ты со своей высоты не заметил. И как только я шагну за порог, как только моя тень отдалится — стежки ослабнут. Магия развеется. А пожирательница…

Я с силой топнул каблуком по стеклу. Звук вышел глухим и злым.

— Она вернётся. Она терпеливая тварь. Просидит под этим стеклом век, два, три. И однажды снова выползет и слижет твоё имя. Дочиста.

Страж молчал. Фиолетовые всполохи отражались в его гранитном лице, делая его похожим на вырубленного из скалы мертвеца.

— Потому что помнить тебя будет некому, — бросил я жестоко. — В целом свете не осталось ни единой живой души, кто знает, что ты — Хор-эм-Ахет. Никого, каменный. Кроме меня. А я не из тех, кто живёт долго. Моя шея для петли всегда открыта.

Я смотрел на него снизу вверх и видел, как до него доходит. Не умом — самой породой. Как каменные жилы наливаются пониманием чистой безнадёги. Получалось, я его спас. На час. На день. На ту короткую малость, пока бьётся моё собственное кривое сердце и пока я стою на этом стекле.

А потом я уйду. И забвение вернётся. Вернётся тварь со дна. Вернётся вечное, глухое одиночество без имени, бессмысленное ожидание того, кто никогда больше не придёт на этот мёртвый рубеж. Я подарил ему глоток воды в пустыне и тут же собрался выбить кружку из каменных рук. Само моё спасение становилось изощренной пыткой. Хуже, чем просто пройти мимо и позволить ему забыться сном.

Значит, выход был только один. Чтобы не отнимать кружку, надо увести жаждущего с собой.

Гигантская морда не шевелилась. Но он слушал. Старый весовщик впитывал каждое моё слово. Он понимал меня лучше, чем кто-либо из живых. Он слишком хорошо знал вкус небытия. Знал, что такое быть вычеркнутым отовсюду.

И я тоже знал. Кожей знал.

Всю свою паскудную жизнь я боялся не ножа в подворотне и не голодного обморока. Я боялся, что однажды приютский писарь просто проведёт пером по строчке, зачеркнёт «номер восемьдесят шесть» в толстой учётной книге — и всё. Не было Марка. Не жил, не дышал, не дрался за кусок хлеба, не мёрз под дырявым одеялом. Никто не вспомнит. Оттого я и собирал чужие имена. Таскал их на шее, мёртвых, чужих и никому не нужных. Чтобы хоть кто-то остался не списанным. Пусть даже покойник. Пусть хотя бы на моём горбу.

Мы с ним, каменный бог и тощий сирота, боялись одного и того же. Разница была только в сроках: он ждал спасения тысячелетие, а я — свою куцую рваную жизнь. И теперь я мог дать ему даром то, чего отчаянно и безнадёжно искал сам. Забавно. Всегда проще спасать кого-то другого, потому что себя спасти силёнок не хватает.

— Так вот, — я сделал шаг вперёд, прямо к огромной, иссечённой трещинами лапе. — Я тебя заберу с собой.

Я указал на его тушу.

— Тело останется здесь. Ему тут самое место, оно сложено из здешней грязи и скорби. А имя я заберу. Понесу в себе. Как несу вот этих.

Я сунул дрожащие пальцы за ворот и вытащил наружу кожаный шнурок. Жестяные номерки звякнули в мёртвой тишине.

— Я, каменный, вроде ходячей книги мёртвых. Таскаю на себе тех, кого некому больше вспомнить. Сорок первый. Двадцать девятый. Десятый. Целое кладбище висит на одном человеке. Будет в моей книге и живая строка. Твоя.

Я ударил себя кулаком в грудь, прямо по жестянкам. Острые края больно впились в кожу.

— Пока я жив — ты есть. Пока я помню твое имя — ты существуешь. Никакая пожирательница до тебя не достанет, потому что я знаю, кто ты такой. Вот тебе моя цена. Не плата. Дар. Я беру тебя на хранение.

Долгая, густая тишина повисла над прозрачной равниной. Вязкая, как смола.