Воины сновидений 1

Не сразу, конечно. Она ещё долго огрызалась, кидалась из стороны в сторону, пробовала на прочность мои стежки и мой свистящий Ветер. Но что-то в ней окончательно надломилось. Та вечная тупая уверенность хищника, что рано или поздно он сожрёт всё живое на свете, дала трещину.

Впервые за тысячу лет ей попалась добыча, которую держали крепче, чем она могла отнять. Имя каменного стража вросло в скалу намертво. Моими скрюченными руками. Моей отданной памятью. Моей чёрной тьмой. Его больше нельзя было ни выскоблить, ни слизать. А без имени, которое можно стереть, ей тут было нечего ловить. Голод остался голодом. Но даровая пожива кончилась навсегда.

Она не издохла. Такую дрянь не убьёшь. Вторую смерть не заколешь ножом, не сотрёшь в порошок, не спалишь на дровах. Но я отбил её. Отогнал от добычи. Отрезал от места так жёстко, что ей больше нечем было тут кормиться.

Огромная чёрная туша тяжело осела, стекла обратно под гладь, к самым молниям. Уползла зализывать раны, которых у неё не было. Ждать следующего идиота, что дойдёт сюда и ответит на её загадку наспех. Стекло сомкнулось над ней глухо, ровно, без единой трещины. Она затаилась где-то внизу. Голодная. Злая. Бесконечно терпеливая. Никуда она не делась.

Но имя устояло.

Я отпустил тьму. И она обвалилась обратно мне под рёбра вся разом, всей своей чёрной свинцовой тяжестью. Вместе со всей отложенной на потом болью, со всем жестоким откатом, со слепотой.

Я осел на колени прямо в чёрный песок и собственную кровь. Меня рвало желчью. Руки тряслись — не свести пальцев. Долг тьмы стал такой, что не расплатиться и целым годом покоя. Тело чужое, выжатое досуха. Каждый вдох — с боем. Каждый удар сердца бил в затылок кувалдой.

В прошлый раз я держал тысячу шагов ночи над равниной и думал, что хуже уже не бывает на всём белом свете. Оказалось, бывает. Удержать одно-единственное жалкое имя против самой второй смерти вышло стократ дороже, чем накрыть тьмой целое поле.

Но я справился. Хоть раз в своей дрянной жизни справился вовремя, не опоздал.

А в памяти зияли новые дыры. Гладкие, чистые, прямо на месте того, что я добровольно отдал, удерживая чужое. Я не помнил, что именно там было. Только точно знал, что оно было, а теперь его нет.

Я ощупывал себя изнутри, как ощупывают карманы куртки после уличной драки. Чего недостаёт? Не мог сказать. Дыры были ровные, без рваных краёв, без зазубрин, за которые можно зацепиться остатками памяти. Может, там был кто-то, кого я любил. Может, суровый урок, который спас бы мне шкуру завтра. Может, какой-то пустяк, детская считалка, запах мокрой пыли перед дождём. Я уже не узнаю. Я стал на несколько кусков меньше, чем был нынче утром. Заплатил этими кусками за то, чтобы каменный истукан, которого я знал всего три дня, не сгинул навсегда во тьму. Дурак. Пустая приютская башка, что всё раздаёт и ничего не приберегает на чёрный день.

Дорого. Всё на этой изнанке стоит немыслимо дорого. А имена — дороже всего остального.

Я с трудом поднял чугунную голову.

Каменный страж смотрел на меня.

Его тяжёлые веки были подняты, и в чёрной глубине под ними горело то, чего там не было тысячу лет. Не сухая оценка весовщика. Не тысячелетний голод. Не холодный суд. Что-то живое, тёплое, совершенно ошеломлённое. Он держал своё имя, моими стежками, моей тьмой вшитое в камень. Держал крепко. И знал теперь, что оно у него есть. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта.

Я спас его. Мелкий приютский огрызок спас древнего каменного бога от второй смерти. Абсурд. Полная дичь. Но вот он смотрел на меня, живой впервые за века. И ждал.

Он не спрашивал больше своих загадок. Он не взвешивал мою жизнь. Огромная каменная морда склонилась ко мне, медленно, с гулким нутряным скрежетом, от которого заложило уши. И в моих костях, там, где прошлой ночью упало его короткое «Что несёшь», легло теперь другое. Тихое. Почти растерянное. Так спрашивал тот, кому нечем отдать долг, а отдать непременно надо.

«Чего ты хочешь?»

Все, кто доходил до него, чего-то хотели. Пройти дальше. Выжить. Урвать кусок. Он был весовщик, он точно знал цену всему и всем. И вот кто-то впервые за века дал ему что-то даром, не требуя ничего взамен. Он не понимал, как такое бывает. Он ждал, что я вот-вот потребую свою плату.

А я стоял и думал вовсе не о плате. Я думал о том, что вот стоит передо мной древний каменный бог, страж горизонта. Старше моей приютской дыры, старше всех городов, старше всего, что я вообще знал на свете. И он, могучий, вечный, спрашивает меня, сироту с чужими жестянками на шее, чего я хочу.

Будто я вообще вправе хотеть. Будто моё слово тут хоть что-нибудь весит. За всю мою рваную жизнь никто ни разу не спросил меня, чего я хочу. Спрашивали, гожусь ли я в дело. Спишут меня в расход или пока оставят коптить небо. А хочу ли я чего-нибудь сам — до этого никому и никогда не было дела.

И вот спросил камень. Первым на всём белом свете.

Что-то больно сжалось у меня в горле. Не от пыли, не от жажды. От чего-то другого, забытого, чему я и названия-то не знал. Меня спросили. Меня, Марка, номер восемьдесят шесть, население один человек. И ждали моего ответа, как ждут от ровни, а не от грязного мусора под сапогами.

Я не потребую с него никакой платы. Мне не нужны ни его сила, ни древние сокровища, ни даровой проход к молниям. Мне нужно совсем другое. И я скажу это, когда встану на ноги. А пока надо было просто подняться и не сдохнуть прямо у него под лапами, испортив весь торжественный час.

Я встал. Медленно, на дрожащих ватных ногах. Цепляясь за меч-Ветер, что тихо звенел в руке чужим именем. За спиной догорала в лихорадочном жару Ариана, и мне пока нечего было ей дать. Впереди густо били молнии — выход, воля, чистая вода. А передо мной стоял спасённый мною бог и спрашивал, чего я хочу.

Мне было что ему ответить, и ответ этот я знал уже твёрдо. Но сперва надо было продышаться, сплюнуть горькую слюну, унять мелкую дрожь в коленях и просто устоять на ногах. Потому что говорить с богами надо стоя, а не валяясь в собственной блевотине.