Страница 309 из 338
Одним глухим удержанием её было не прогнать. Я мог стоять тут живым щитом хоть до скончания века, врастая в чужое имя, покуда она будет грызть мои швы. Стоять до тех пор, пока не сотрусь до самого сухого донышка. Мне нужно было ударить в ответ. Отогнать тварь прочь. А ударить пустоту мне было совершенно нечем — я это уже проверил на собственной шкуре.
Мой чёрный меч валялся на стекле у правого сапога. Бесполезный кусок сгущённой тьмы. Им не разрубить того, у кого нет ни тела, ни мяса, ни густой крови.
Я потянулся к нему левой свободной рукой, не отпуская имени правой. Пальцы нащупали и сомкнулись на холодной шероховатой рукояти.
И тут случилось странное.
Клинок отозвался. Он мелко, часто дрогнул в ладони, словно живой. Он был весь насквозь пропитан тем самым именем, которое я только что орал в камень, — оно ещё звенело в стылом воздухе, оседало на стекло. И меч впитывал его. Тянул в себя, как пересохшая растрескавшаяся земля тянет первый весенний дождь. Мой безымянный тесак, просто «чёрный меч», кусок тьмы без роду и племени, впервые обретал настоящее имя. Не своё. Имя горизонта. Имя самого края, выхода, незыблемой границы между тьмой и светом. Хор-эм-Ахет. Страж рубежа.
И клинок переменился у меня в руке.
Он не сделался ни острее, ни длиннее на вид. Он просто стал совершенно другим. Густая тьма в нём разгладилась, вытянулась в тугую струну, зазвенела тонко и высоко, как ветер в старых телеграфных проводах на пустыре. Огонь, что жил в нём прежде и резал связи на расстоянии, обернулся чем-то новым.
Ветром. Клинком рубежа.
Он больше не был создан резать плоть. Он резал саму принадлежность. Само право вещи находиться там, где она есть. Имя даёт власть над вещью, вбивали мне в голову старые шептуны. А у меня в кулаке теперь пульсировало древнее имя горизонта. Я не знал этих мудрёных слов. В приюте им сроду не учили — там вбивали науку попроще: бей первым и прячь пайку. Но мои руки, привыкшие к дракам, знали всё сами.
Ветер. Я впервые до самых костей понял, отчего его зовут именно так. Понимание пришло нутром, всей тьмой, гуляющей под кожей. Земля держит мёртвой хваткой. Вода течёт куда пустят. Огонь жрёт и рвёт всё на куски. А ветер идёт всюду и не держится нигде. Ему нет преград, потому что он не спорит с преградой лоб в лоб. Он её обходит, просачивается в щели, отменяет её вовсе.
Мой новый клинок-ветер не бился с пустотой лбом, как бился я минуту назад, харкая кровью. Он проходил сквозь неё насквозь и отменял само её право здесь быть. Вот что дало мне древнее имя стража рубежа, вшитое в чёрную сталь. Не грубую пробивную силу. А свободу от любых проложенных кем-то границ.
Пожирательница рванулась ко мне. Решила сожрать наглеца, что намертво вцепился в её законную добычу. И тут мне пригодилось второе, что дала тьма-родня.
Я знал эту тварь. Мы были с ней одной дурной крови, я и эта огромная пустота. Моя тьма хранила точный отпечаток каждого её рывка, как стены узкого ущелья хранят эхо чужого крика. Я чуял, куда она метнётся, за долю мгновения до того, как она действительно метнулась. Я читал её движение, будто оно уже случилось на моих глазах. Будто я сам собирался его сделать. Эхо чужого удара в моей собственной голове.
Она бросилась влево, пытаясь обойти меня сбоку быстрой волной. А я уже был там. Стоял, расставив ноги, и встречал.
Я ударил Ветром.
Не по её невидимой туше. Я ударил по тому странному, незримому узлу, которым она цеплялась за это место, за эту гладкую стеклянную равнину, за своё древнее право стирать тут чужие имена. Клинок рубежа вошёл в неё легко, со свистом, почти без сопротивления. И отсёк.
Отрезал Пожирательницу от «здесь», как садовым ножом отрезают гнилую толстую ветку от ствола. На один короткий удар сердца она беспомощно повисла в пустоте, потеряв опору. Потеряв право тут быть. Огромная, слепая, она вдруг стала ничьей и нигдешней.
Я сам не сразу поверил, что это сработало. Только что она была неуязвима, всесильна, вечна. А теперь нелепо болталась в собственной пустоте, отрезанная от места, совершенно растерянная. Как выброшенная на зимний лёд рыбина, хватающая ртом воздух. Клинок в моей правой руке тихо пел чужим именем. Он знал своё дело куда лучше меня самого. Я лишь крепко держал рукоять и не мешал ему резать чужие границы.
Она отпрянула. Впервые.
Я не дал ей ни секунды опомниться. Эхо гудело во мне ровно, тяжело и страшно. Я чуял её следующий бросок раньше, чем она сама на него решалась, как чуешь в кромешной темноте уверенное движение собственной руки.
Она метнулась самым низом, стелясь невидимым брюхом по чёрному стеклу, пытаясь подрезать меня. Я взмахнул Ветром и срубил ей опору прямо под днищем — стекло под ней дёрнулось, и она соскользнула, потеряв тягу. Она тут же вздыбилась сверху, обрушиваясь на меня безмерной чёрной колонной, чтобы раздавить. Я вскинул меч над головой и отсёк ей право нависать надо мной — тяжесть лопнула, и пустота рассыпалась дождём, не долетев до моих плеч. Она пыталась обтекать меня слева, справа, множилась, дробилась на десяток жадных голодных языков, чтобы взять в кольцо. А я крутанулся на пятках, прочертив Ветром полный круг, отрезая её от себя сплошной невидимой стеной. Стоял в самом центре своей бушующей тьмы, слепой, оглохший, залитый юшкой из собственного носа, и читал каждое её движение загодя. И резал. Резал. Резал Ветром рубежа.
Я рубил не тушу — у неё отродясь не было туши. Я резал её право находиться здесь. Её мёртвую хватку за это проклятое место, за эту стеклянную равнину, за те древние имена, что она приходила сюда стирать.
Я бил снова и снова, читая эхом каждый её судорожный рывок. Отсекал Ветром её хватку клочок за клочком. Она была старше меня на века. Она была голоднее. Но я был её роднёй. Я знал её грязное ремесло изнутри, я чуял его в своих собственных ноющих костях.
Кровь обильно хлестала у меня из носа, из ушей, сочилась из-под ногтей. Я забывал себя целыми кусками. Вот ушло имя мелкого шкета, с которым мы делили корку в изоляторе. Вот растаяло единственное сытое лето за оградой, которого я больше никогда не вспомню. Плевать.
Я держал имя стража одной рукой, а другой отгонял верную смерть. Стекло подо мной ходило мелким ходуном от каждого её удара. Сандра что-то истошно кричала сзади, сорвав голос в хрип. Весь огромный мир сжался для меня до этой чёрной сумасшедшей пляски у далёких молний.
А потом Пожирательница отступила.