Воины сновидений 1

— Марк! — Голос Сандры прорвал чёрную вату. Тонкий. Отчаянный. Срывающийся на хрип. — Ты уходишь! Я тебя не чую! Ты гаснешь!

Гасну. Точно. Слепая девчонка опять была права, как всегда. Я держал имя стража и гас сам, как хреновый фитиль на ветру. Через какую-то минуту от нас обоих не осталось бы ничего, кроме чистого, идеального, вылизанного стекла. Порядок будет наведён.

И тогда я перестал упираться лбом в бетонную стену.

Я не сдался. Я перестал давить в лоб. Перестал тягаться с чёрной пустотой той грубой силой, которой у меня отродясь не водилось. Меня продрал по хребту ледяной мороз от одной простой и ясной мысли, которая вдруг вспыхнула в ополоумевшей башке. Я всё делал не так. С самого начала.

Всю свою паршивую жизнь я цеплялся за вещи. Хватал, стискивал, тащил на себе. Воду из ржавой колонки, номерки на шее, случайных девчонок, собственную драную шкуру. Держал кулаками, до ноющей боли в суставах, до судороги в побелевших пальцах. Потому что приют розгами вбил мне в спину жёсткий закон: стоит разжать пальцы — отнимут, вырвут с мясом, сожрут и не подавятся. Что не удержал зубами, то потерял навсегда.

Только кулаком не удержишь ни воду, ни имя, ни живую человеческую душу. Чем крепче ты стискиваешь пальцы, тем быстрее оно уходит сквозь них, оставляя лишь мокрую грязь на ладонях. Я всю жизнь держал не тем местом и совершенно не так.

Я пытался удержать имя стража, как держат пайку хлеба. Руками. Злой волей. Стискивая до хруста в костяшках. А имя — это не сухарь. И тьма моя, та самая, что жила под рёбрами, умела не только рвать глотки тварям и прятать по тёмным углам.

Она умела слушать — этому я выучил её ещё в мёртвых домах, когда мы крались мимо теней. Она умела прятать — я гасил ею свет фонарей и выкалывал глаза охотникам. Она умела водить — я протаскивал нас сквозь неё, срезая долгие мили смертельного песка. А теперь ей предстояло научиться держать.

Не стискивать в кулаке. А удерживать самим своим бытием. Как чёрная земля держит вросший в неё тяжёлый камень. Как небо держит звёзды, не сжимая их. Не воевать с пустотой грубой силой, а делать прямо обратное её поганой работе.

Пожирательница выскабливает присутствие — значит, я буду его наращивать. Она стирает «здесь» — а я вобью это «здесь» в камень стража намертво. Вошью. Стежок к стежку. Как сапожник пришивает новую толстую подмётку к драному сапогу.

Я уже знал этот шов. Я видел своими глазами, как стеклянная равнина сшивала коридор за спиной ушедшей ватаги. Беззвучно, бесследно, стягивая два острых края в одно целое. Тьма умеет сшивать. Стягивать, держать, запечатывать наглухо. Я почуял тогда этот глагол нутром, отложил на потом, не зная, зачем он мне.

Потом настало прямо сейчас.

Я разжал сведённые судорогой руки. Отпустил имя. И вместо того чтобы хватать, просто обнял его тьмой. Не сжал, а обхватил, окутал, врос в него своей чернотой. И потянул её глубже. Прямо в камень.

Сшивая имя со стражем, стежок за стежком. Вгоняя «Хор-эм-Ахет» в его гранитное нутро так глубоко, чтобы уже ни выскоблить, ни оторвать, ни слизать никакому тысячелетнему голоду. Держать. Вот что значила эта новая ступень, четвёртая по счёту в моей проклятой безымянной лестнице. Тьма слушает. Тьма прячет. Тьма водит. И тьма держит.

Я вбивал имя в древний камень, как вбивают толстый сапожный гвоздь по самую шляпку. Прошивал им плоскую морду стража, его вытянутые передние лапы, всю его исполинскую неподвижную глыбу. Стежок за стежком. Узел за узлом. Не давая ни единой букве выскользнуть, ни единому звуку раствориться в воющей пустоте Пожирательницы. Я загонял тьму под самый камень, цепляя за мёртвую породу так, чтобы она срослась с именем.

Хор. Эм. Ахет. Каждый слог — крепкий суровый стежок. Каждый стежок — кусок меня самого, вшитый в чужой холодный камень намертво. Тьма шила это моими руками, а я отдавал себя в нитки. Уже нельзя было различить, где кончаюсь я и начинается его древнее имя.

Имя таять перестало.

Пожирательница взвыла. Глотки у неё отродясь не было, но визгливый звук ударил по барабанным перепонкам так, что те едва не лопнули. Выл сам её голод. Сама эта тёмная пустота, что вдруг с размаху наткнулась на нежданную стену и тупо не понимала, как такое вообще возможно. Это нарушало все её законы.

Она рванула снова. Злее. Отчаяннее. Вгрызаясь в моё удержание. Мои чёрные стежки затрещали по швам. Меня качнуло на негнущихся ногах, из носа густо хлынула горячая кровь, заливая подбородок и шею. В глазах стало совсем черно. Держать этот шов оказалось немыслимо тяжело. Куда тяжелее, чем тащить на себе тысячу шагов тьмы над битым стеклом. Долг под рёбрами взвыл дурным голосом, требуя платы вперёд. И я платил. Памятью, собственной кровью, самим собой.

— Марк! — Сандра вцепилась в мой голос, как в спасательный трос, и не отпускала ни на дюйм. — Ты Марк! Номер восемьдесят шесть! Ты тащил меня на закорках через бурю! Ты не дал Эрику себя купить! Слышишь меня? Не смей забывать, кто ты, слышишь!

Она якорила меня моим именем. Тем же самым способом, каким я якорил каменного стража. Я держал его имя, а она держала моё. Слепая девчонка, единственная на всём белом свете, кто помнил меня целиком, от грязных вихров до последней старой царапины на шкуре.

И пока она орала, выкликала мои приметы в эту воющую темноту, Пожирательница не могла выскоблить меня начисто. У меня был свой собственный сторож. Своя живая учётная книга, в которой я был записан её твёрдой, не дрогнувшей рукой. Мы держали друг друга так же, как держали всю дорогу от самых врат. Иначе бы мы давно подохли тут поодиночке.

Но даже вдвоём мы едва-едва справлялись. Стежки лопались быстрее, чем я успевал класть новые слои тьмы. Пожирательница была бездонна, а я уже почти пуст. Я спинным мозгом чувствовал, как истончаюсь. Расходуюсь на это бесконечное удержание, будто дешёвая сальная свечка, которую подожгли разом с двух концов. Долго так не выстоять. Держать — этого мало. Держать без конца вообще немыслимо. Рано или поздно я иссякну, порвусь, стежки лопнут все разом, и она слижет нас обоих — и стража, и меня — одним длинным неспешным глотком.

Но теперь я хотя бы держал. А не сдавал всё без боя.

Только этого стало мало.