Воины сновидений 1

«На потом». Я вдруг поймал себя на мысли, что это вообще были первые по-настоящему хорошие слова за весь мой здешний срок. До сих пор в этом проклятом месте у меня имелось только одно бесконечное «сейчас» — голое, жестокое и зубастое. Голод неохотно отступил на один шаг назад. Жажда отодвинулась на полшага. Они оба, конечно, никуда не делись. Они всё так же держались рядом, скалили зубы и ждали скорой доплаты, но короткую передышку я себе всё-таки купил.

Я сидел у старого венца, устало привалившись спиной к нагретому за день камню рядом с номером шестьдесят восьмым, механически жевал жёсткое мясо твари, которая десять минут назад чуть не отправила меня на тот свет, и чувствовал себя невероятно странно. Одновременно победителем и жалким стервятником-падальщиком. Сложное, двойственное чувство. Но должен честно признать: жевать оно нисколько не мешало.

Где-то там, невообразимо далеко, в Виндхольме, в просторном зале под высоким сводчатым куполом, лежало сейчас моё настоящее тело. Чистое, тщательно вымытое с дешёвым казённым порошком, укрытое тонкой простынёй, под мягким синим светом ночника. И дежурный смотритель с тонкой цыплячьей шеей, наверное, прямо сейчас аккуратно записывал в свой пухлый журнал, что вводный номер восемьдесят шесть дышит ровно и пульс в пределах нормы. Знал бы этот канцелярский хрыч, чем его драгоценный вводный номер сейчас ужинает в этой темноте. Я глухо фыркнул, представив его постное лицо, — и сам испугался этого звука. Смех в этом мёртвом городе был непозволительной роскошью, которая мне пока явно не по карману.

— Видал? — негромко сказал я своему мёртвому соседу, кивнув на разодранную бронированную тушу. — Вот так это делается. Жаль, ты до этого цирка не дожил. Вдвоём мы бы сейчас с тобой и плиту твою каменную подняли.

Тяжёлая каменная плита, закрывающая колодец, никуда не делась. Колодец был надёжно заперт. Вода — если она там, внизу, вообще была, а не привиделась мне в горячечном бреду, — ждала под этим неподъёмным куском гранита. Поднять его в одиночку, голыми руками, я бы не смог даже будучи свежим, полным сил и с двумя здоровыми руками. А теперь у меня в наличии была только одна рука и ещё три убогих четверти от левой.

Я всё же попытался. Я сходил за жердью в самый ближний дом — тот, что стоял без входной двери, зияя чёрным, неприветливым провалом. Внутри густо пахло вековой пылью, тленом и застарелым, въевшимся в стены дымом. Прямо под провисшей, готовой рухнуть в любой момент крышей лежала балка. На вид как раз то, что нужно: длинная, толщиной в обхват моей руки, из крепкого сухого дерева. Я ухватился за неё здоровой рукой, потянул на себя изо всех сил — и тут же понял, что эта проклятая балка держит на себе ровно половину гнилой кровли. Кровля немедленно это подтвердила: сверху угрожающе зашуршало, на голову посыпалась мелкая сухая глиняная крошка, и перекрытия жалобно заскрипели. Я вылетел из этого гостеприимного дома быстрее, чем пущенная пуля. Стоять под многотонным каменным обвалом ради куска дерева — слишком плохая сделка даже по моим сегодняшним, весьма и весьма заниженным меркам.

Другие балки в соседних развалинах сидели в каменных стенах намертво. Строили здесь, к моему огромному сожалению, на совесть и на века. Нужен был либо рычаг полегче и подоступнее, либо руки посильнее. В идеале — вообще второй человек. Но из людей в наличии на весь обозримый квартал были только мы с номером шестьдесят восьмым, и от него в плане грубой физической работы толку было чуть меньше, чем нисколько.

Зато из того обрушенного дома я выволок не рычаг, а короткий обломок балки — в полторы руки длиной, отломившийся, когда я в панике дёргал за большую. Сухое, крепкое, выдержанное временем дерево в обхват ладони. Сперва хотел бросить — на рычаг коротко, да и тяжело таскать. А потом глянул на свою распоротую жалом руку, на голые сбитые кулаки, которыми в этом городе не взял бы и слепня, — и понял, на что он сгодится.

Жало скорпиона я аккуратно размотал из тряпицы. Шип толщиной с палец, гладкий, блестящий, режет кожу от одного неосторожного касания. Я приладил его к расщеплённому концу деревянного обломка, примотал намертво сыромятным ремешком от фляги, обвязал поверх полосой подола, изо всех сил затянул узел зубами. Вышло кривовато и грубо, не загляденье. Выставка изящных искусств по такому плакала горючими слезами. Но когда я взял эту палку наперевес и коротко ткнул ею в вечернюю пустоту, что-то во мне впервые за весь здешний срок с щелчком встало на место. У меня появилась длина. Остриё. То самое, чего так мучительно не хватило ни ночью у борозды, ни здесь, когда тяжёлый камень бесполезно отскочил от брони. Те самые кулаки, что в подворотнях научились всему гораздо раньше моей бестолковой головы, получили наконец то, что достаёт дальше кулака. Жало стоило бы скупщикам хороших звонких крон. Да только крон у мёртвых не спросишь, а себе, живому, я был нужен прямо сейчас — с остриём в руке. Скупщики подождут.

Ладно. Будем работать с тем, что есть. Фляга цела. Два глотка мерзкой скорпионьей жижи плещутся внутри, разгоняя кровь. Кусок сырого мяса лежит в кармане. Копьё — пусть кривое, нелепое, но своё. План действий на ближайшее время утверждён: ищем подходящую жердь, делаем нормальный рычаг, двигаем плиту. А если не выйдет поднять — значит, идём искать воду в другом месте, пока ноги ещё способны переставляться по этой бесконечной пыли.

Я с кряхтением поднялся на ноги, закинул пустую флягу за спину, поправив ремень так, чтобы не тёрло. Повернулся и неуклюже поклонился мёртвому. Сам не знаю, с чего вдруг и откуда во мне это вообще взялось. В нашем приюте нас сроду не учили кланяться ни живым, ни мёртвым. Я развернулся и пошёл к выходу со двора. Шагал предельно тихо, осторожно ступая с одного твёрдого камня на другой, стараясь не шуметь. Прошёл мимо выпотрошенной мёртвой твари, у которой теперь не было ни длинного бьющего хвоста, ни смертоносного жала, ни каких-либо видов на мой сегодняшний скромный ужин.

На самом пороге двора, под разбитой аркой, там, где выщербленная мостовая переходила в узкую улочку, я остановился как вкопанный.

По улице, по которой я пришёл сюда полчаса назад, кто-то прошёл после меня.

Мои собственные чёткие следы, оставленные на мягких песчаных наносах, остались целы. Но прямо поверх них — и что хуже всего, точно внутри них — отпечатались другие. Маленькие.

Они были гораздо уже моих ботинок, короче моих. И они шли шаг в шаг. След в след, идеально ровной, пугающей ниткой, не отклоняясь ни на дюйм в сторону.