Страница 28 из 338
Я перехватил остаток поудобнее, до крови вдавливая пальцы в острые края, и продолжил бить. Три. Четыре. Я бил, вгонял глину в плоть и рычал сквозь сжатые зубы, пока толстый шов с отвратительным влажным хлюпаньем не подался, не прорвался внутрь. Тварь дёрнулась в последний раз и разом обмякла. Она рухнула на все свои восемь ног тяжело и нелепо, как старый кухонный табурет, из которого одним метким пинком выбили все распорки.
Её огромные клешни ещё несколько долгих секунд конвульсивно сжимались и разжимались, впустую хватая пыльный воздух. Потом замерли окончательно.
Я сидел рядом с ней на песке, тяжело привалившись плечом к холодному камню, и дышал. Просто жадно втягивал сухой воздух открытым ртом и выдыхал. В голове стоял сплошной глухой звон, левая рука висела вдоль туловища горячей, бесполезной плетью, а правая, в которой я до сих пор судорожно сжимал окровавленный обломок, дрожала так крупно, что камень из неё пришлось просто ронять на песок. Разжать онемевшие, сведённые судорогой пальцы по-человечески, простым усилием воли, у меня так и не вышло.
— Ну, — хрипло сказал я дохлой твари, когда ко мне наконец вернулся голос. Голос был сухим, надтреснутым и походил на карканье старой вороны. — Будем считать, что договорились.
Сначала надо было срочно заняться рукой. Пока я не сдох от скорпионьего яда.
Длинная косая царапина через всё левое предплечье вспухла уродливым сизым валиком. Кожа вокруг неё стремительно покраснела, налилась жаром и стала твёрдой, как деревяшка. Я стиснул зубы и начал давить. Я выдавливал отравленную кровь и мутную сукровицу из раны не жалея себя, жестоко сминая края, пока из пореза не пошла чистая, нормальная красная кровь. Боль была адская, искры щедро сыпались из глаз. Закончив экзекуцию, я оторвал зубами и здоровой правой рукой длинную полосу от подола своей многострадальной рубахи, туго перетянул руку чуть выше царапины, завязав крепкий узел, и уселся ждать. Ждать, помру я в ближайшие пять минут или всё-таки нет.
Полезных и осмысленных дел на время этого томительного ожидания у меня нашлось ровно два: трястись в крупном ознобе, пока схлынувший бой нехотя отпускал сведённое судорогой тело, и грязно ругаться в пустоту мёртвого двора. Я совместил оба занятия. Вышло на редкость неплохо.
Не помер. Ползучая краснота добралась по вздувшимся венам до локтя, упёрлась в жгут и встала намертво. Тупое онемение в непослушных пальцах постепенно сменилось острым, болезненным покалыванием, словно в них с размаху воткнули тысячу швейных иголок. Жить можно. Двигать левой конечностью получалось только с зубовным скрежетом, пальцы гнулись плохо, но она хотя бы не отвалилась. Я дёшево отделался. И я сидел и отлично понимал, насколько именно дёшево: войди этот кривой шип на один жалкий дюйм глубже, задень он крупную вену — и сидеть бы нам с номером шестьдесят восьмым у этого проклятого венца в тёплой компании. По разные стороны колодца. До полного высыхания костей на местном ветру.
Потом, когда предательская дрожь немного унялась, пришло время собирать законные трофеи. Мародёрка — дело святое, особенно в таких местах.
Я перечислю их все, потому что в таком месте такие вещи надо перечислять, помнить и знать им цену.
Фляга. Жестяная, помятая жизнью и камнями дорожная фляга с плотной пробкой на тонкой цепочке. Ёмкостью глотков эдак на сорок, не меньше. Пустая, гулкая, но совершенно целая: ни единой щели по швам, ни капли ржавчины внутри. Ремень от неё — крепкий, сыромятный, надёжный.
Жало. Вернее, то, что от него осталось: оторванный верхний членик скорпионьего хвоста с торчащим шипом. Шип был толщиной с мой палец, причудливо изогнутый, невероятно гладкий и блестящий, как чёрное стекло. Я брезгливо, стараясь не порезать пальцы, выломал его из хрящевого основания и надёжно завернул в чистую тряпицу. Сандра как-то говорила, что опытные ходоки выносят кость местных тварей и дорого сдают скупщикам. Настоящей цены я, конечно, не знал, но вещь, которая без усилия режет плотную кожу при одном лёгком касании, как бритва, по определению не может стоить дёшево на чёрном рынке.
Черепок-нож. Мой верный клинок погиб смертью храбрых глубоко в шве твари, был безжалостно выброшен и заменён новым, острым из запаса.
Гранёный обломок камня. Мой тупой, но надёжный спаситель остался при мне. Заслужил своё законное место в правом кармане штанов.
И главное. Добыча. Я медленно обошёл мёртвую тушу кругом, примерился, выбрал место поудобнее — и вскрыл её снизу. Разрезал по мягкому, лишённому хитиновой брони шву между пластинами, там, где у нормальных зверей располагается брюхо.
Внутри туша оказалась на удивление влажной.
Я знал, что буду делать это, ещё на середине боя, когда солёный пот заливал глаза. Жажда, сжигающая внутренности, решила всё за меня сильно заранее, не оставив места для брезгливости. В глубоком сломе панциря скопилась мутная, белёсая, густая влага. Я осторожно тронул её пальцем, поднёс к носу, понюхал. Пахло сыростью, затхлым подвалом и чем-то глубоко, органически чужим. Яд у скорпиона находится исключительно в хвосте — так я рассудил. А хвост вон лежит отдельно, отрубленный. В приюте в голодные зимы мы ели дохлых городских голубей, а однажды даже сообща сварили тощую подвальную крысу — и ничего, все выжили, никто не помер.
Первый глоток этой тёплой, вязкой дряни был худшим поступком во всей моей недолгой жизни. Меня едва не вывернуло наизнанку. Второй глоток пошёл уже легче. У второго глотка, когда ты по-настоящему умираешь от жажды, всегда гораздо меньше принципов. Больше двух я выжимать из туши не стал. И вовсе не из-за врождённой аристократической брезгливости. Просто логика подсказывала: если эта белёсая мерзость всё-таки ядовита, то пусть она будет ядовита на два мелких глотка, а не на десять полных. Я отвалился от панциря, тяжело сел на песок, прислушался к урчащему животу и приготовился узнать о своём организме что-нибудь совершенно новое и неприятное. Живот недовольно поворчал, покрутил, но всё же смирился и принял.
Мясо из мощных передних клешней я тоже вырезал. Оно оказалось белым, плотным, волокнистым и на вид почти приличным — вполне сошло бы за краба, если плотно закрыть глаза и не думать, откуда оно взялось. Часть я сжевал прямо так, сырым, давясь сухими кусками и почти не чувствуя вкуса. Оставшуюся часть аккуратно завернул в оторванные остатки подола. На потом.