Воины сновидений 1

Но это было не всё. Рядом, буквально в трёх шагах от неё, у самого входа в спасительную щель, застрял тот самый мелкий загонщик с цыплячьей шеей. Его обломок древка намертво зацепился за острый выступ скалы, и пацан, вместо того чтобы бросить ненужную деревяшку и бежать, отчаянно дёргал её на себя, не желая расставаться с единственным подобием оружия. Он ещё даже не понял, что игры давно кончились. Не видел, что хвост твари уже идёт по дуге и сметёт его следующим, как только покончит с девчонкой.

Двое детей. По разные стороны входа в теснину. И между ними, на долбаном каменном козырьке, лежал я.

«Держи роль до конца, — ударило в черепе жёстким, как пастуший кнут, голосом Эрика. — Роняй козырёк, водник. Придерживай тварь. Бросишь рычаг — мы все откроемся, и нам крышка».

Он был прав, сукин сын. Брось я сейчас этот кусок полированного дерева — и весь его вылизанный план мгновенно посыплется в труху. Царь развернётся, уйдёт из смертельного горла на простор, и тогда мы все ляжем здесь, удобряя песок. И я, и раненая Ариана, и слепая Сандра, и вся эта орущая от страха ватага. Все до единого. Расклад выходил предельно простой и безжалостный, как лезвие ножа: жалкие жизни двоих нищих детей против жизней всех нас. Эрик на моём месте дернул бы рычаг, раздавил бы тварь вместе с ними и даже не сморгнул бы, равнодушно перешагнув через переломанные детские трупы. Любой нормальный человек в этих областях поступил бы точно так же, если хотел дожить до завтрашнего утра.

Поэтому я просто разжал пальцы и бросил рычаг.

Я до сих пор толком не понял, как именно оказался внизу. Тело сработало быстрее неповоротливого рассудка. Я просто снял с себя всю тяжесть разом — рванул клубящуюся внутри тьму так резко, что под рёбрами громко и отчётливо хрустнуло, — и слетел с высоченного козырька в чашу. Легкий, пустой, как высохший на палящем солнце лист. Я летел не к спасительной щели, где возился мальчишка с деревяшкой. Я летел к девчонке на песке. К той, что была ближе к падающему жалу. К той, у которой шансов не было вообще никаких.

Не успел.

Опять, мать вашу, не дотянул. Как тогда, в мой первый чёртов день в этих пустошах, с тем тощим пацаном на узловой станции, которого разорвало на куски прямо на моих глазах. Опоздал на те же самые проклятые два шага. Как всегда. Это постепенно становилось дурной, тошнотворной привычкой.

Жало вошло в девчонку в тот самый миг, когда мои ботинки ещё не коснулись песка. Мягко, без малейшего замаха, без единого звука сопротивления плоти — именно так разогретый на огне нож входит в подтаявшее масло. Я падал и смотрел широко открытыми глазами, как массивное остриё прошило её худенькое тело насквозь. Как девчонку резким, ломающим кости рывком вздёрнуло над землёй. Как беспомощно мотнулись в воздухе те самые две косицы. Она не успела даже закричать. Раздался лишь один короткий, жуткий, булькающий всхлип, полный крови. И всё. Конец истории. Царь небрежно, лениво дёрнул хвостом, брезгливо стряхивая с кости то, что ещё секунду назад было живым, дышащим человеком, — словно налипший ком грязи. И смертоносный маятник уже пошёл обратно, набирая скорость для нового удара.

Прямо к пацану с цыплячьей шеей.

На этот раз я успел. Я рухнул на мальчишку сверху всей своей внезапно вернувшейся массой. Сгрёб его в охапку, не разбирая рук и ног, с силой вмял в узкую щель, впечатав в ледяной камень скалы, и намертво накрыл собственным телом. Костяное жало с оглушительным треском ударило в монолит ровно в том месте, где секунду назад торчала его голова. Во все стороны со свистом картечи брызнула острая каменная крошка. Десятки горячих осколков впились мне в спину, легко пробивая плотную ткань куртки, оставляя кровоточащие, жгучие борозды. Пацан подо мной даже не пискнул, не шевельнулся — только мелко, часто и загнанно дышал мне прямо в ключицу, словно пойманный в кулак уличный воробей.

Я лежал на нём, вжавшись изодранным лицом в шершавый, пахнущий древней пылью камень, чувствуя железистый вкус собственной крови на губах, и слушал гулкий грохот своего сердца, бьющегося где-то в горле.

А внутри, глубоко под рёбрами, тьма наконец открыла глаза и проснулась по-настоящему.

Весь этот бесконечный, выматывающий жилы день она дремала во мне. Сыто, тяжело и лениво перекатывалась, поджирая чужую силу заодно со мной, утробно мурлыча от каждой стычки, от каждого пролитого грамма крови. Она была моим щитом, моим тараном, моим послушным плащом. А сейчас она шевельнулась совершенно иначе. Не от привычного голода. Не от дурного бойцовского азарта.

Она проснулась от злости. От абсолютно ледяной, первобытной, очень древней и жутко спокойной злости — той самой, которую я нащупал вчера на дне выгоревших глаз этого самого мальчишки. Той невидимой черты, за которую я торжественно клялся самому себе никогда в жизни не переступать, чтобы не стать таким же бесчеловечным чудовищем, как те, с кем мы воевали.

И вот я переступил её сам. Двумя ногами. Только шагнул я совсем в другую сторону.

Я медленно, тяжело поднялся с колен. Спина горела огнём, но я не обращал на это внимания.

Молча подхватил трясущегося мелкого за шиворот, рывком поставил его себе за спину, поглубже в щель, и грубо толкнул раскрытой ладонью в грудь — сиди тихо и не отсвечивай. Затем развернулся и выпрямился во весь рост. Посреди чёрной чаши, под бескрайним мёртвым небом, прямо перед пульсирующей горой хитина величиной с хороший дом. Совершенно один. С куском паршивой, тупой бронзы в руке. И со всем моим личным, непроглядным мраком, плотно стоящим у меня за плечами.

И знаете что? Впервые за весь этот нескончаемый день мне было глубоко и искренне плевать, кто на меня сейчас смотрит.

Сверху, со своего высокого уступа, не отрывая широко распахнутых глаз, на меня глядела бледная Ариана. Снизу, из безопасного горла теснины — в гробовом молчании пялилась вся ватага Эрика. У них рты приоткрылись от изумления. Они никогда в жизни не видели, на что я на самом деле способен. Всю долгую дорогу до этих мест я старательно и трусливо это прятал — от них, от умника Эрика, вообще от всех. Это мой личный костёр-донос, твердил я себе каждый вечер. Ходячая улика. Увидят — вздёрнут на месте или продадут с потрохами кому-нибудь похуже самого Эрика. Нельзя.

А сейчас мне было насрать. Горите вы все в аду вместе со своими правилами.