Воины сновидений 1

И чёрная гора в дальнем конце чаши вдруг ожила. Зашевелилась.

Сначала просто дрогнул песок. По всей широкой впадине, от края до края, пошла мелкая, частая, зудящая рябь, будто кто-то невидимый и огромный взял и с силой встряхнул исполинское грязное одеяло. Затем из бугра слипшейся грязи, костей и пустых панцирей поднялась сама первородная чернота. Она вставала медленно, чудовищно тяжело, с оглушительным сухим скрежетом распрямляясь сустав за суставом. Царь. Громада отполированного веками хитина, настоящая ходячая крепость размером с добрый воз сена на восьми толстых, узловатых ногах-колоннах. Впереди со стуком клацали жвалы и массивные клешни, любая из которых могла мимоходом перекусить меня пополам и даже не заметить хруста костей.

А над широкой, бугристой спиной твари, высоко выгибаясь к беззвёздному небу, уже поднимался хвост. Длинный, покрытый толстыми пластинами канат, увенчанный массивным костяным жалом, которое влажно блестело в неверном свете далёких грозовых зарниц. От одного вида этой штуки у меня внутри всё стянуло ледяным узлом. Я повидал много дряни в этих областях, но эта тварь внушала первобытный, животный трепет.

Дети сорвали голоса в истошном, тонком визге, разом развернулись на пятках и брызнули обратно к спасительной теснине. Всё шло точно по расписанию Эрика. Царь тяжело повёл слепой, усеянной костяными наростами башкой, ловя звук, впитывая дрожь земли, втягивая запах чужого страха, — и неумолимо пошёл за ними. Сначала медленно, вперевалку, а затем всё быстрее и быстрее, набирая страшный ход, разгоняя свою необъятную тушу, как срывается с тормозов и летит под гору тяжело гружёная рудой телега. Камень под моим животом затрясся мелкой дрожью. Земля гудела от каждого удара царских лап, поднимая фонтаны пыли.

— Идёт! — дико рявкнул снизу Эрик, перекрывая нарастающий грохот. — В горло его тяни! В горло, сучьи дети!

Сердце у меня в груди заколотилось коротко, зло и часто, ударяясь о рёбра. Я крепче стиснул рукоять рычага, до побеления костяшек. Чёртов план Эрика, как ни крути, действительно работал. Царь летел прямо в расставленные железные сети.

Мелкий загонщик с цыплячьей шеей нырнул в спасительную щель теснины самым первым, ловко проскользнув прямо под напряжённым локтем рыжего Пита, и намертво вжался в ледяной камень, сливаясь со скалой. Сразу за ним, тяжело задыхаясь, в горло юркнули ещё двое. Царь пёр следом, неумолимый, как каменный обвал. Расстояние таяло на глазах: десять тяжеленных шагов до острия копий, восемь, пять… Я весь подобрался, превратившись в одну сжатую до предела пружину, перехватил неподатливый рычаг поудобнее, поймал глазами тот самый каменный козырёк, что нависал над устьем расщелины на двух наспех подрубленных каменных столбах. Тонна сплошного камня. Ну же. Давай. Ещё чуть-чуть, тварь. Ещё пару шагов, сделай милость, сунь свой бронированный хвост в узкую щель, и я прихлопну тебя, как жука.

И царь вдруг встал.

Резко. Намертво. Ровно в трёх шагах от ощетинившихся железом копий.

Он не влетел в горло теснины на полном ходу, слепой и обезумевший от ярости, как ему полагалось по всем хитроумным расчётам барышника. Он просто ударил всеми восьмью лапами по тормозам, подняв тучи чёрного песка, и замер, как вкопанный. Медленно, по-змеиному качнул уродливой башкой влево, затем вправо — будто принюхиваясь, будто ощупывая пустоту перед собой невидимыми усами. Ровно. Жутко, неестественно спокойно. И в этот миг я всем своим нутром, до самых кишок, ясно и отчётливо понял: он видит. У него вместо глаз мутные смоляные надолбы, он слеп, как подземный крот, но он прекрасно видит всю расщелину. Видит наш стальной ощетинившийся частокол. Видит нависший над головой камень ловушки.

Эта тварь была не просто тупым и злобным зверем, за которым мы пришли. Это был древний, безмерно старый, дьявольски хитрый хозяин своей ямы, который чуял любую фальшь и западню самой кожей, каждым суставом, каждой пластиной панцира.

— Чего он встал, мать вашу?! — сорванным, паническим бабим визгом заорал кто-то невидимый в задних рядах ватаги. — Гони его дальше! Чего он встал-то?!

Но гнать было некому. Загонщики свою работу выполнили до конца — приманили тварь и привели к порогу. Дальше по всем неписаным правилам игры царь должен был сам, не разбирая дороги, насадиться на железные колья. А он не лез. Он стоял неподвижно в трёх коротких шагах от стальной гребёнки, плавно поводил слепой мордой из стороны в сторону, и я буквально кожей, до колючих мурашек, чувствовал, как в этой древней, холодной башке со скрипом проворачиваются мысли. Он вдумчиво и неспешно считал нас. Прикидывал расклады. Искал в темноте того самого умника, кто осмелился всё это подстроить в его законных владениях. И, не нащупав сразу главаря, решил для разминки начать с самой лёгкой и доступной добычи.

Царь чуть повёл длинным хвостом — и одним ленивым, чудовищно хлёстким и текучим движением, совершенно без замаха, ударил смертоносным жалом вбок. По широкой, подлой дуге, играючи обходя частокол копий.

Туда, где у самого края расщелины, неловко оступившись, замешкался один из загонщиков.

Четвёртый. Тот самый, что не успел заскочить в щель вслед за остальными.

Я даже крикнуть не успел. В горле просто разом пересохло.

Говорят, перед смертью время замедляется, течёт густо, как старая смола. Полное, беспросветное враньё. Время не замедлилось ни на миг. Наоборот, оно будто сорвалось с цепи — прыгнуло вперёд, рвануло рваными, болезненными кусками так быстро, что мои глаза попросту не поспевали за картинкой.

Жало, огромное, тяжелое, как корабельный якорь, с жутким рассекающим воздух свистом шло прямо на ребёнка. Это была девчонка — самая мелкая из них. Я только и успел разглядеть в темноте, что две тощие, растрёпанные косицы да распахнутый в беззвучном крике рот, полный животного ужаса. Она заметалась, ноги скользнули по предательскому песку, и она рухнула на четвереньки, тщетно пытаясь отползти. А сверху на неё уже падало костяное остриё, способное пробить насквозь даже монолитный камень.