Воины сновидений 1

Глава 43. Черта

Колено упиралось в выщербленный ветрами, острый как бритва камень, и за прошедший долгий час эта тупая, пульсирующая боль сделалась мне почти родной. Более того — она оставалась едва ли не единственной вещью во всем мире, которая удерживала в башке хоть какую-то ясность, пока всё остальное измученное тело тихо, но настойчиво умоляло бросить эту затею и сдохнуть прямо здесь. Желательно быстро и без лишних мучений. Я лежал животом на холодном, шершавом козырьке скалы, нависшем над самым устьем каменной расщелины, жевал сухую пыль и считал. Не потому, что мне так уж хотелось заниматься подсчетами перед возможной смертью. Просто пересохший рот сам, без моего ведома, перебирал тот жалкий огрызок ресурсов, с которым мы собирались воевать против местной природы.

Шесть глотков тёплой, отдающей тиной и железом воды на самом дне кожаного бурдюка. Один раненый светоносец с пробитым боком, который сейчас и на ноги-то не встанет без чужого плеча. Одна слепая девчонка, чьё единственное оружие — короткий нож, которым разве что хлеб резать, да умение слушать, как дышат камни. И, разумеется, я собственной персоной — с рваной горящей дырой в бедре, отбитым до черноты правым плечом и тяжелым куском бронзы, гордо именуемым кхопешем. Против настоящей царской брони этот древний тесак годился примерно так же, как ржавая ложка против крепостных ворот.

Великолепный расклад. Просто мечта идиота. Если кто-то надумал бы написать пособие о том, как не надо охотиться на тварь размером с крепкий двухэтажный дом, наша компания украсила бы первую страницу.

Подо мной, на дне извилистой каменной кишки, всё уже было готово к бою. Ватага рыжего барышника Эрика, насквозь пропахшая кислым потом, застарелой кровью и скверным куревом, встала двумя плотными стенками вдоль узкого горла теснины. Прямо там, где отвесные бока скалы сжимали проход до ширины хорошей крестьянской телеги. Упёртые в монолит тупыми концами, вперёд торчали тяжёлые, окованные железом рогатины и копья. Это был даже не строй в привычном понимании. Это был ощетинившийся, смертоносный частокол. Стальная ржавая гребёнка, на которую по задумке Эрика полагалось с разгону насадить старого хозяина этой ямы, когда тот, ослеплённый и взбешённый, дуром попрёт в узкое горло за своей добычей.

Слева от меня, на каменном балконе чуть ниже, скорчилась Ариана. Одной дрожащей рукой она судорожно прижимала к рёбрам набухшую от свежей крови тряпку, другой изо всех сил цеплялась за уступ, чтобы не свалиться вниз. Драться она не могла. Даже ходить могла с огромным трудом, оставляя за собой тёмные капли. Но вскинуть ладонь и плеснуть чистым, выжигающим глаза светом в нужную секунду — на это её ещё должно было хватить. Я очень, очень хотел верить, что её на это хватит, потому что в противном случае мы все останемся лежать в этих песках навсегда, и никто даже не придёт собирать наши кости.

Справа, забившись в самый тёмный и глубокий угол расщелины, сидела Сандра. Она служила этой оборванной ватаге глазами — для всего того, что обычные, зрячие человеческие глаза поймать не успевали. Тьма и камень пели ей свои неслышные песни, и она слушала их, замерев, как натянутая тетива арбалета.

А я лежал наверху, вцепившись побелевшими пальцами в длинный, отполированный чужими мозолистыми руками брус-рычаг, и держал в свободной ладони собственную тьму.

План Эрика был хорош. Спорить с этим мог только круглый дурак. План был на удивление чистый, выверенный до мелочей и безжалостный, как удар мясницкого топора по хребту. И всё в нём, от первого шага до последнего вздоха, было расписано по нотам.

Кроме одной крохотной детали.

Там, внизу, у самого выхода из спасительной теснины в широкую открытую чашу, переминались с ноги на ногу четверо детей.

Загонщики. Те самые. Мелкие, тощие, угловатые щенки с нищих окраин, которых обычно не жалко. Именно они должны были сейчас, по сигналу, выскочить на открытый песок под жвала твари, тонко, по-заячьи свистнуть, мазнуть собственной кровью по камню и со всех ног броситься наутёк. Раздразнить. Разозлить старую тварь, заставить царя сорваться с нагретой лежки и тяжёлым неумолимым катком попереть за ними в расставленную каменную ловушку. Они были лёгкими. Они были шустрыми. И, что самое главное для Эрика, они были расходными. Как сломанные стрелы.

Самый мелкий из них — тот самый пацан с тонкой, беззащитной цыплячьей шеей и нелепым обломком чужого древка в перепачканных руках — стоял ровно подо мной. Он даже не дрожал. Я видел сверху его русую макушку с торчащими в разные стороны вихрами и узкие, до каменной твёрдости напряжённые плечи, туго обтянутые грязной рваниной. Он стоял и покорно ждал команды бежать на верную смерть. Спокойно, без истерик, в точности так, как ждут окрика надзирателя, чтобы покорно встать в строй на утреннюю поверку. Всю дорогу до этой проклятой расщелины я честно старался на них не смотреть. Отворачивался, смотрел под ноги, в небо, куда угодно. Получалось, откровенно говоря, паршиво.

— Готовь рычаг, водник, — донёсся снизу хриплый, царапающий стены шёпот Эрика. — Как загоню этого ублюдка в горло — сразу роняй козырёк ему прямо на хвост. Прижмёт намертво, никуда эта гора не денется, а уж тут мы его копьями в мягкое брюхо и приласкаем. И давай свою дрянь, придерживай там, дави, чтоб не дёрнулся в последний момент. На тебя, водник, вся надежда. Смотри не проспи.

«Своя дрянь». Тьма, то есть. Эрик так до конца и не понял, что это за хреновина живёт у меня под рёбрами, — но в свой сучий план вписал её моментально, даже глазом не моргнув. Очень удобный инструмент оказался. Да и я сам был для него всего лишь исключительно удобным инструментом. Мы все здесь были не людьми, а отмычками в его мозолистых руках — и я, и гордая Ариана, и эти четверо дрожащих заморышей внизу.

Я сухо сглотнул, соскребая распухшим языком песок с нёба, и туго, до скрипа кожи намотал ремённую петлю рычага на кулак.

— Гони, — коротко бросил Эрик в темноту.

И мелкий, с цыплячьей шеей, сорвался с места первым, увлекая за собой остальных.

Они брызнули врассыпную по дну огромной, безжизненной каменной впадины — четыре мелких, почти невесомых тени под беспросветно чёрным небом, — на бегу затягивая тонкие, отчаянно дрожащие свисты. Точно такие же звуки, слово в слово, я сам выводил собственными губами ещё вчера, приманивая этого самого царя на свою пролитую кровь. Свист говорил на древнем языке пустоши: здесь живое. Здесь бьётся горячее сердце, здесь бежит сладкая, полная сил кровь. Идите сюда, твари, обед подан.