Воины сновидений 1

Тогда я сказал то же самое в полный голос, от души добавив пару забористых приютских выражений, от которых у нашей воспитательницы обычно вяли уши и краснела шея. Звук разнёсся по двору, отразился от глухих щербатых стен соседних домов. Тварь не шелохнулась. Воздух её не интересовал вовсе. Только земля. Только то, что касается её драгоценного песка.

Выходит, в этой реальности местные чудища делились по строгим ведомствам: одно ходит на звук и жрёт тебя в темноте подворотни, другое реагирует на дрожь почвы и протыкает тебя жалом, когда ты по глупости неосторожно наступишь на рыхлое. Очень удобно, не поспоришь. Каждому свой кусок мяса. Осталось только завести по отдельному правилу выживания на каждое такое ведомство и постараться, чтобы представители двух разных контор не пришли по мою душу одновременно.

Я огляделся, уже другими глазами оценивая диспозицию. Двор старый, мощёный. Истёртые серые плиты, уложенные плотно, на совесть, ещё теми, кто жил здесь до всего этого. Нанос — сыпучий, коварный чёрный песок — собрался только у каменного венца колодца и тонкой неровной полосой тянулся вдоль обрушенной левой стены. Поле боя, господа, прошу любить и жаловать. Камень — мой. Песок — её. Правила предельно ясны.

Одна только беда. Жаль, что колодец, ради которого мы тут и собрались, находился целиком на её половине.

Дальше началась изматывающая, тягучая, потная позиционная война. Я воевал острыми черепками и собственным потом, который густо заливал глаза, щипал воспалённые веки и заставлял постоянно моргать.

Короткий замах, бросок на песок далеко справа. Черепок падает с глухим шуршанием. Тварь мгновенно рвётся вправо, хищно разбрасывая клешнями песчинки, роет глубокую яму. Я в это же самое время, до боли в рёбрах затаив дыхание и чувствуя, как от напряжения деревянеют икры, делаю три тихих, мягких шага по каменным плитам влево. Опускаю ногу медленно-медленно, перекатывая вес с пятки на носок, чтобы не было ни малейшего стука, ни скрипа жёсткой подошвы.

Бросок дальше, ещё правее, ближе к побитой каменной поилке. Она снова срывается с места, проворно перебирая всеми восемью лапами, хвост ходит ходуном, а я делаю ещё три бесшумных шага ближе к колодезному венцу. Работа грязная, долгая, требующая нечеловеческого контроля в ногах, зато знакомая до боли. Точно так же мы в приюте таскали горячий хлеб из кухни: пока младший с остервенением стучал в дальнюю дверь, отвлекая толстую визгливую повариху, мы, не дыша, прокрадывались вдоль стены к противням. Только тогда на кону стоял синяк от тяжёлого половника и неделя без ужина, а сейчас — дырка в груди размером с кулак и перспектива быстро высохнуть до состояния мумии.

На четвёртом броске мой жалкий запас снарядов ожидаемо закончился. Я засунул руку за пазуху и нащупал только пустоту да пропотевшую насквозь ткань рубахи. Черепков больше не было. Ни одного. А я стоял у самого венца — на последней уцелевшей каменной плите. Дальше, буквально в полушаге от носка моего левого ботинка, начинался песчаный нанос.

До моей пустой фляги, которая так и висела на иссохшем плече мёртвого бедолаги с номером шестьдесят восемь, было рукой подать. Сделай выпад — и заберёшь. До твари — ровно пять шагов. И эти пять шагов по своему родному песку она пролетит быстрее, чем я успею моргнуть или дёрнуться, если услышит меня хоть на секунду раньше времени.

План у меня, конечно, был. Я бы не дожил до своих лет, не имея плана на случай, когда всё летит псу под хвост. Не скажу, что это был хороший план, не скажу, что он гарантировал мне долгую и счастливую старость в тёплом доме, но это был целый план. Ещё там, у поилки, среди битого каменного лома и мусора, я приглядел один обломок. Гранёный кусок серого камня, размером аккурат с мой кулак, шершавый, весь в сколах и очень увесистый. Обломок камня против сплошного хитинового панциря — так себе спор, если честно, если бить в лоб. Камень просто отскочит, оставив белую царапину, а мне в ответ оторвут голову. Но против сустава, против мягкой тонкой перемычки между броневыми пластинами — это уже был серьёзный разговор.

Я поднял этот обломок с плиты ещё на подходе. Поднимал медленно, сначала осторожно подцепив двумя дрожащими от напряжения пальцами, потом аккуратно перекатив в ладонь. Тяжёлый. Холодит потную кожу. Это хорошо. Вес — это надёжность.

И в этот самый момент, когда до триумфа оставалось всего ничего, моя нога. Правая, опорная, умная нога, которой я всю свою никчёмную жизнь гордился, потому что она спасала меня от облав, ночных патрулей и уличных драк. Эта самая нога предательски соскользнула с выкрошившегося, неровного края последней плиты и с мерзким, громким хрустом въехала прямо в чёрный песок.

Шорх.

Звук показался мне громче пушечного выстрела в закрытой комнате.

Тварь развернулась на этот звук всем своим массивным телом, не тратя ни доли секунды на перетаптывание. На этот раз ей не нужно было рыть песок клешнями и искать призрачную добычу. Я стоял прямо перед ней, на её территории, на её чёртовом песке — тёплый, живой, полный пульсирующей крови и звучный, как полковой барабан.

Дальше всё происходило так быстро, что мысли просто не успевали за телом. Тело работало само, на голых инстинктах, насмерть вбитых в подворотнях.

Она не побежала. Она прыгнула. Вся эта тяжеловесная, закованная в броню туша легко оторвалась от земли и разом выбрала три шага из пяти, отделявших её от моего пересохшего горла.

Я с размаху швырнул свой драгоценный камень ей прямо в усатую морду. Рука дёрнулась, прицел сбился — я позорно промазал. Обломок с громким сухим лязгом ударил по скошенному панцирю, высек слабую искру и ушёл в сторону, не причинив твари ни малейшего вреда.

В ту же секунду левая клешня с омерзительным шипением разрезала воздух понизу, целя мне под колени, чтобы подрезать и свалить на песок. Я оттолкнулся обеими ногами и прыгнул вверх, как пацан через скакалку во дворе, чудом пропуская смертоносные костяные ножницы под подошвами. Приземлился боком прямо на шероховатый каменный венец колодца, в кровь обдирая кожу на бедре. И тут сверху, закрывая собой тусклый свет беззвёздного неба, пришёл хвост.

Жало ударило с влажным, плотным свистом ровно туда, где мгновение назад была моя грудь. Я уже падал за венец, переваливаясь на четвереньки, судорожно уходя в слепую зону, и огромный кривой шип только чиркнул по моему левому предплечью. Вскользь. Небрежно. Разорвав в клочья старую тряпичную обмотку, пробив плотную ткань рубахи и глубоко распоров кожу под ней.