Воины сновидений 1

— Когда он влезет туда по самые плечи, и я роняю камень, — упрямо повторил я в последний раз, чтобы вбить это им в головы намертво, — вы не ждёте меня. Ни секунды. Вы идёте вперёд. Сандра ведёт, слушает песок, ты, Ариана, держишься за неё и не отстаёшь. Я догоню вас уже в проходе.

— А если не догонишь? — спросила Ариана. В её ровном голосе не было дрожи, только голая, жёсткая констатация возможного дерьма.

— Тогда не догоню, — сказал я, глядя в сторону копошащейся впадины. — Но воду вы всё равно возьмёте и уйдёте к молниям. Это не обсуждается.

Она явно хотела возразить — я видел это по тому, как дёрнулась её худая щека. Но не стала. После весов, после всего того ужаса, что мы уже прошли, она всё-таки научилась не спорить с тем, чего не переделать, с ослиным упрямством тех, кому больше нечего терять.

Я коротко кивнул им, спустился обратно вниз и занял своё место у рычага, плотно вжавшись лопатками в шершавый камень. Плотно, на два оборота намотал жёсткую ремённую петлю на левый кулак, в правую руку взял кхопеш, привычно ощутив тяжесть клинка. Набрал в грудь побольше спёртого, пахнущего вековой пылью и кислотой воздуха и тихо, протяжно свистнул вниз, в темноту каменной расщелины. Это был не псарский, заливистый, наглый свист Эрика, которым тот созывал свою ватагу жрать. Это был простой, тонкий, дребезжащий звук, какой бывает у мелкой, смертельно раненой твари, забившйся в глухую щель умирать. Живое. Тёплое. Идите сюда, я тут, я медленно истекаю кровью, я не могу бежать, я лёгкая, сладкая добыча на серебряном блюде.

И внизу, в самом центре чёрной ядовитой впадины, что-то огромное, неохватное тяжело шевельнулось.

Сперва всё шло как по маслу. И вот это, честно говоря, и должно было меня сразу, с первой же секунды насторожить. В моей паршивой жизни, если что-то вдруг идёт слишком гладко, значит, ты просто не заметил в темноте, как наступил в капкан, и ржавая пружина уже летит тебе прямо в ногу.

Царь поднялся. Я почувствовал это всем напряжённым телом — массивный каменный гребень мелко дрогнул подо мной, с потолка с сухим шелестом посыпалась каменная крошка, а по всей впадине прошёл низкий, вибрирующий гул, от которого противно заныли кости. Сотни мелких и крупных переростков прыснули во все стороны, как кипяток из пробитого котла. Они панически расступались, вжимаясь глубоко в песок, зарываясь с головой, лишь бы освободить широкую дорогу проснувшемуся гиганту. Он шёл на мой свист. На запах моей свежей крови, густо сочившейся по камню. Шёл медленно, убийственно тяжело, переваливаясь на своей горе суставчатых, покрытых наростами ног, поводя из стороны в сторону массивным, как бревно, хвостом с тупым костяным шипом на конце. Он шёл прямо к устью моей расщелины.

Я вжался в скалу за натянутым рычагом так, что, казалось, слился с серой породой. Не дышал. Сердце колотилось в пересохшем горле гулкими, частыми ударами. Ещё немного. Ещё пару твоих тяжёлых шагов, тварь. Давай, сунь свою уродливую башку в мою каменную кишку. Ну же.

Царь дошёл до самого устья. Навис над ним, закрыв собой тусклые звёзды.

И остановился.

Он не сунулся внутрь, как сделал бы на его месте любой тупой хищник, одуревший от запаха свежей крови. Он замер перед расщелиной — огромный, маслянисто блестящий чёрным панцирем, заслонивший полнеба своим колоссальным силуэтом. Медленно, с пугающей, почти человеческой осмысленностью, он повёл гигантской клешнёй по зазубренному краю каменного коридора. Потрогал шершавый свод. Чуть надавил, словно пробуя на вес. Будто проверил на прочность. А потом плавно задрал тупую, усаженную кривыми шипами морду вверх, прямо к козырьку, к той самой тонне нависшего камня на двух растрескавшихся опорах, — и я весь разом, от макушки до пяток, похолодел.

Он внимательно смотрел на ловушку.

Он всё понял. Он не был безмозглым зверем, который, роняя мутную слюну, прёт на запах крови, забыв обо всём на свете. Он был царём этой бездонной дыры. Он жил тут, может, тысячу лет, он жрал тех, кто был крупнее, зубастее и злее меня. Он видел десятки, сотни таких, как я, — суетливых, потных умников с дешёвой приманкой из собственной крови и тяжёлым камнем наготове. Он сам строил ловушки в этих песках, когда меня и на свете-то не было, когда мои предки под стол пешком ходили. И вот эту, мою ловушку, жалкую, кривую, собранную на коленке из палок и хитина, он раскусил с одного короткого взгляда. Как я сам раскусываю дешёвое, трусливое враньё приютского надзирателя, прячущего бегающие глаза.

И вот это осознание ударило меня под дых хуже, чем любая клешня. Хуже, чем смертельный яд из жала, хуже, чем вид этой туши размером с дом. То, что меня так легко, шутя переиграли. Я ведь всю свою жалкую жизнь брал умом тех, кто был физически сильнее меня, — обходил с фланга, подсовывал фальшивку, ловил на тупой жадности и прямолинейной гордости. Это был мой единственный рабочий козырь в колоде, моя драная, но единственная гордость: пусть я мелкий, пусть тощий, пусть плетусь в хвосте, зато я хитрее, я вижу на один шаг дальше остальных. А тут передо мной стояло что-то, что было хитрее меня. Намного, несравнимо хитрее. И смотрело на меня сверху вниз, как я сам привык смотреть на тварей попроще. От этого чужого, древнего, насмешливого ума по моей вспотевшей спине прошёл липкий холод, который был поганее смертного.

Старый шакал в степи когда-то давно раскусил мою приманку — и я выкрутился, выжил только потому, что в итоге всё равно оказался умнее ободранного степного шакала. А чем, скажите на милость, выкрутиться против того, кто умнее тебя втрое, и у кого при этом клешни размером с купеческую повозку? Этому меня ни один Михель за всю жизнь не учил.

Царь медленно, почти грациозно для своей массы попятился от расщелины, не сводя тяжёлого взгляда с козырька.

А чёрный песок прямо за моей спиной беззвучно вспух буграми.

Они зашли с тыла. Пока я, как последний идиот на деревенской ярмарке, раскрыв рот любовался тем, как хитроумный царь не идёт в мою каменную кишку, он, не издав ни единого звука, завёл выводок своих крупных переростков мне за спину — тихо, низом, через те самые мёртвые зоны, которые Сандра не слышала, потому что напряжённо слушала впадину, а не скалистый гребень у нас за спиной. Стратег, мать его за ногу. Он не пошёл в мою дешёвую ловушку. Он просто молча построил вокруг неё свою.

— Марк, сзади! — отчаянно заорала Сандра с гребня, напрочь забыв про конспирацию. — Их много! Со всех сторон лезут!