Страница 256 из 338
Конечно, не убьёт. Такого исполина пара тонн камня не убьёт, даже не поцарапает толком его броневые, толщиной в палец плиты. Но придавит к земле, больно оглушит на пару минут, лишит подвижности и займёт делом. А пока он будет яростно выбираться из-под пыльного обвала, в слепой злобе реветь и крушить камень своими клешнями, мы трое тихо проскользнём низом, прижимаясь к дальней стенке впадины, прямо к проходу. Туда, где тянет свежей сыростью. К нашей воде. К спасительным синим молниям. К выходу из этой выгребной ямы.
— А приманка — это кто? — тихо, без выражения спросила Ариана со своего края щели. Она тоже не спала. Она вообще в последние дни спала до пугающего мало, просто лежала с открытыми глазами и смотрела в непроглядную темноту так, будто ждала оттуда старых, неприятных знакомых.
— Я, — сказал я, нащупывая на поясе затёртую рукоять кхопеша. — Кровь у меня уже течёт, далеко ходить не надо. Запах что надо, на весь кабак.
Никто не засмеялся. Шутки у меня в эти дни выходили всё хуже и хуже, словно чёрный песок плотно забился не только в горло, но и в голову, высушив всё веселье.
Готовились мы ещё добрых полпривала, и каждая тягучая минута этого ожидания стоила мне мотка нервов, безжалостно вытянутого прямо из жил.
Я начал спуск к расщелине по дальнему, более пологому краю впадины, строго держась мёртвых зон — тех узких полос глухого камня, где Сандра не могла расслышать под песком копошения мелких сторожей. Спускался долго, мучительно долго, дольше, чем хотелось бы любому человеку в здравом уме. Каждый свой шаг по хрустящему пустому хитину и мелкой осыпи я выверял, как опытный вор на чужом, хорошо охраняемом дворе. Дважды я намертво замирал, вжимаясь всем телом в холодную скалу, когда чёрный песок прямо подо мной начинал тихо, мерно вздыхать: внизу ворочался во сне очередной шипастый сторож. Я стоял на одной ноге, балансируя на краю, не дыша, чувствуя, как ледяной пот катится между лопаток, и ждал, пока тварь уляжется поглубже и песок снова замрёт. Один раз гладкое, безобидное на вид серое пятно внезапно поехало под подошвой — воронка, чёртова зыбучая воронка, — и я чудом отдёрнул ногу, чуть не сорвавшись вниз, в пасть к спящим гадам.
Сандра вела меня сверху, с безопасного гребня, короткими, едва уловимыми слухом щелчками языка: один сухой щелчок — стой, замри, умри на месте; два щелчка — иди, путь чист. Её острые уши были моими единственными надёжными глазами в этом проклятом, кишащем скрытой смертью песке, как это было всегда, с самого первого дня у колодца. Мы были связаны этой невидимой ниткой звуков куда крепче, чем любыми приютскими клятвами.
Сам козырёк вблизи держался даже лучше, чем я смел надеяться в своих самых смелых мечтах. Тонна щербатого, пористого камня упрямо лежала на двух растрескавшихся, истончённых опорах, и обе уже еле дышали, покрытые густой сеткой глубоких морщин. Я достал из-за голенища нож, предельно аккуратно расшатал клином, выточенным из обломка твёрдого хитина, одну опору — она подалась с тихим, сухим хрустом, от которого у меня болезненно ёкнуло сердце. Под вторую, более толстую, я бережно подложил рычаг — тяжёлый дверной брус, который я, как последний идиот, таскал с собой на горбу ещё с поля мёртвых домов. Дерево здесь, на изнанке, было на вес золота, оно было крепче иного железа и пахло старой смолой и пеплом. Камень теперь держался на двух предельно зыбких точках; выбей любую из них — и вся эта колоссальная масса породы ляжет в расщелину разом, с грохотом похоронив под собой всё, что там окажется. Свой деревянный рычаг я заклинил так, чтобы выдернуть его одним резким, сильным рывком за длинную ремённую петлю с расстояния в десять шагов, из безопасного укрытия. Старая, надёжная наука, вколоченная в меня ещё Михелем через Сандру долгими голодными вечерами на заднем дворе приюта: никогда не стой под тем, что собираешься уронить. И вторая наука, уже моя собственная, выстраданная на собственной шкуре в подворотнях: рой яму другому так, чтобы самому в неё случайно не лечь.
Кровь для приманки у меня, слава создателю, была своя — этого добра в моей жизни всегда хватало с лихвой. Я скрипнул зубами от предвкушения боли и разбередил грязную, пропитанную пылью повязку на правой голени, ту самую, что Ариана туго наложила мне вчера вечером, когда клешня царского переростка разодрала мне ногу. Острая боль дернула ногу, тёплая влага тут же пропитала ткань. Я сжал края раны немытыми пальцами, выдавил побольше свежей крови, и накапал густой бурой дорожкой прямо от широкого устья расщелины глубоко внутрь, к самому нависающему козырьку. Пусть идёт на свежий, сладкий запах. Пусть идёт на тепло. Пусть сунется, жирная, самоуверенная тварь.
Закончив грязное дело, я вытер руки о штаны, стёр холодный пот со лба, вернулся обратно к девчонкам наверх, тяжело, со свистом дыша, и мы в последний раз проговорили наш дрянной план: кто, куда и зачем бежит, когда начнётся ад.
Сандра вставала на слух — на самом высоком выступе гребня, откуда, как из ложи в дорогом театре, было слышно всю огромную впадину разом, каждый малейший шорох, каждое скрежетание жвал в глубоком песке. Ариана занимала позицию у дальней, погружённой во тьму стенки, готовая вести нас низом, когда обманутый царь увязнет в камне и поднимется густая пыль. Свет не зажигать ни при каких условиях, даже если песок начнёт проглатывать целиком. Об этом я сказал ей трижды, глядя прямо в её тёмные глаза, и трижды она коротко, рублено кивнула. Лицо у неё было бледное, как старый мел, губы упрямо сжаты в тонкую, злую нитку, а глаза мерцали в темноте тем самым внутренним светом, который она обещала пока держать при себе.
— А ты потом — сразу к нам, — сказала она вдруг, перехватив мой взгляд. Не попросила. Велела тоном, не терпящим никаких возражений. — Уронишь камень — и бегом. Не геройствуй, Марк. Не стой на краю и не любуйся, как оно красиво падает. Просто беги со всех ног.
— Я некрасиво геройствую, — буркнул я, поправляя съехавший ремень на поясе. — И любоваться там не на что. Камни да твари, ничего нового под этой чёрной луной.
Она не улыбнулась моей жалкой шутке. Только подалась вперёд и сжала на миг мой локоть своими холодными, тонкими пальцами — коротко, зло, по-своему. У жителей старых домов с высокими потолками это, видимо, означает «не вздумай сдохнуть у меня на глазах, придурок».