Воины сновидений 1

Глава 41. Охота на царя I

К утру у меня уже был план. Дрянной, конечно, сшитый гнилыми нитками, — но хороших на этой изнанке не раздают, и спасибо хоть на таком.

Мы отлежались за зубчатым гребнем целый привал — тридцать второй, если я ещё не окончательно сбился со счёту в этой проклятой тьме, — втиснувшись в неглубокую каменную щель. Туда не доставал ни мутный, подслеповатый взгляд из впадины, ни чужой рыщущий свет. Камень под лопатками был ледяным, он жадно вытягивал из тела последнее тепло, отчего мышцы сводило мелкой, паскудной дрожью. Я не спал. Сон вообще стал непозволительной роскошью для тех, кто ещё планирует проснуться с собственной головой на плечах, а не в чьей-нибудь утробе. Я лежал на спине, с силой вдавив затылок в шершавую породу, грыз жёсткую, как подошва, полоску завяленного мяса, от которой противно сводило челюсти, смотрел на царя внизу и думал. Думать, когда тебя вот-вот сожрут, — единственное, что у меня всегда получалось лучше, чем быстро бегать.

В лоб эту тварь было не взять. Это я отчётливо понял ещё вчера вечером, едва увидел шевелящуюся в сумерках тушу размером с хороший приютский барак. Втроём, с одним зазубренным кривым клинком, чужим слепящим светом и моей то и дело выдыхающейся тьмой, нам этого царя в жизни не одолеть. Он просто раздавит нас, не заметив, растопчет мимоходом, как я сам давеча раздавил ту пустую сброшенную клешню на входе в лощину. Значит, в лоб мы не лезем. Значит, делаем то, что делали всегда: берём его чистой подлостью, раз силой не вышли.

А подлость я глубоко уважаю. Подлость — честное, безотказное оружие тех, у кого нет силы. Главное оружие сирот, бродяг и всех, кого забыли позвать на праздник жизни.

И пока ночь, густая, как остывший кисель, медленно ползла над пустошами, я лежал на животе у края уступа, смотрел на царя и прилежно его учил. Так в приюте жадно учишь повадки нового надзирателя: по малейшему движению губ, по тяжёлому шагу в коридоре, по дыханию угадываешь, где у него слабое место, когда он в добром расположении духа, а когда лучше слиться со стеной и не отсвечивать. Тварь внизу была величиной с дом, обросла броней и шипами, а повадки — человеческие. Паскудно знакомые повадки ублюдка, получившего власть над теми, кто слабее.

Царь правил исключительно страхом. Это я понял быстро, ещё до того, как у меня окончательно онемели от ночного холода ноги. Сотни переростков разных мастей и размеров ползали по пологим склонам широкой впадины, копошились в чёрном песке, рыли норы, скрежетали жвалами, но ни один, даже самый тупой, голодный или безумный, не подходил к спящему хозяину ближе чем на полтора десятка шагов. Там, на песке, лежала невидимая черта, переступить которую не смел никто. Когда царь, ворочаясь в своём кошмарном сне, лишь чуть поводил гигантской клешнёй, ближние твари с паническим шорохом брызгали во все стороны, как рыжие тараканы от упавшего сапога. Они не служили ему из собачьей преданности. Они его смертельно, до дрожи в хитине боялись. А кого боятся — того обязательно рано или поздно сожрут, дай только слабину, дай только на миг оступиться. Я эту науку в приюте на старостах выучил накрепко, собственной шкурой и собственными переломанными рёбрами.

Один раз за ночь он подал голос — низкий, утробный, раскатистый гул, от которого даже наверху, в нашей спасительной щели, песок пошёл мелкой рябью, а у меня в деснах заныли корни зубов. Один из переростков, что в этот миг жадно возился с какой-то безымянной дохлятиной на самом краю невидимого круга, имел неосторожность замешкаться. Не успел убраться с дороги. Царь даже не проснулся толком. Он просто походя, вслепую смахнул его огромной клешнёй. Перешиб надвое, сухо, с тошнотворным треском лопающегося панциря, даже не глянув в ту сторону, и пополз дальше, тяжело переваливаясь на суставчатых лапах. А свои же твари, те самые, что секунду назад трусливо жались по тёмным углам, тут же с чавканьем набросились на ещё дергающиеся половинки и сожрали бывшего собрата в одну минуту. Торопясь, пихаясь острыми локтями и злобно щёлкая челюстями. Расходный материал. Дешёвое мясо, которое сегодня угодливо служит, а завтра идёт в корм.

Где-то я это уже видел. Вспомнить бы где. Ах да, везде. Устав, по которому слабый — это всего лишь сытный паёк для сильного, писан не нами и явно не сегодня. Эрик бы тут точно прижился. Дайте Эрику неделю — и он стал бы тут наместником, ходил бы важным шагом, раздавая подзатыльники и пересчитывая пайки.

— Сандра, — сказал я тихо, одними губами, когда она зябко зашевелилась рядом, пытаясь устроиться поудобнее на жёстком камне. — Помнишь шакала? Того самого, старого и облезлого, на которого я когда-то ставил капкан из битых горшков у западной стены приюта?

— Помню, — отозвалась она не сразу. Голос со сна был хриплый, надтреснутый от долгой жажды. — Ты тогда ещё чуть не сдох по дурости. Он раскусил твою умную приманку, обошёл горшки по дуге и сам на тебя пошёл со спины. Я тебе потом плечо ржавой иглой зашивала.

— Ну, теперь я умнее.

— Это вряд ли, — сказала она, не повышая голоса и не меняя интонации. Но я слышал по её выровнявшемуся дыханию — она уже не спит, сбросила оцепенение и внимательно слушает.

Идея была простая, прямая и грубая, как тычок под рёбра в тёмном переулке. Слева от гнезда, там, где выжженная ядовитая впадина вплотную смыкалась с отвесной скалистой грядой, я ещё на закате приметил расщелину — узкий, кривой каменный коридор, уходящий вглубь породы. Царь в него, может, и не пролез бы целиком при всём своём желании, но сунуть туда уродливую морду, бронированные клешни и переднюю треть массивной туши смог бы вполне. А прямо над устьем расщелины, словно в злую насмешку над законами тяжести, опасно нависал огромный козырёк. Чёртова тонна сплошного, монолитного камня, не меньше, держалась на честном слове, птичьем помёте да на паре растрескавшихся, истончившихся у основания опор. Я знаю камень. Я вырос на камнях. Камень всегда стонет туда, куда в итоге упадёт, — этому меня жестоко выучил ещё тот проклятый колодец с рухнувшей тяжёлой плитой, в самом начале нашего пути, когда я впервые на своей шкуре понял, что такое настоящий мрак. Опоры под козырьком были давно мертвы. Им не хватало лишь одного хорошего, правильного толчка.

Заманить царя в эту кишку. Подсунуть приманку, от которой он не сможет отказаться в своём сытом, неповоротливом величии, — густую кровь, страх, дрожь, живое вкусное тепло. Дождаться, пока он влезет мордой в самую глубь коридора, увязнет там в тесноте, пытаясь достать добычу. И уронить ему на бугристый, усаженный шипами хребет весь этот каменный козырёк.