Страница 258 из 338
Поздно. Первый, покрытый рыжей пылью переросток уже взвился из песка прямо из-под моих ног, опрокинул меня на острые камни, и его зазубренная клешня лязгнула с сухим, костяным треском у самого моего горла. Я чудом ушёл вбок, до крови царапая щеку о породу, на голых звериных рефлексах рванул тьму — мгновенно снял с себя весь вес, оттолкнулся ногами от скалы, прыгнул выше и дальше, чем мог бы любой обычный человек, и ушёл из-под второй сомкнувшейся с хрустом клешни. Приземлился на полусогнутые, сдёрнув с пояса кхопеш. Их было четверо. Нет, уже пятеро. Они выходили из песка молча, неотвратимо смыкая плотное кольцо, мерзко щёлкая жвалами, и прямо за ними, в широком устье расщелины, медленно разворачивался, заходя на нас всей своей горой мяса и брони, сам царь.
Я зло бросил рычаг. Тяжёлый дверной брус со стуком упал на камни. Камень над головой был теперь ни к чему. Царь в ловушку не полезет ни за какие коврижки — зачем ронять тонну породы на пустой, остывающий песок перед его носом. Весь мой стройный, до мелочей выверенный план рассыпался в вонючую пыль за три жалких удара сердца, и мне осталось только то, что всегда оставалось сиротам, загнанным в тёмный угол: отчаянная, грязная драка и жестокая подлость.
— Сандра, веди Ариану низом! — дико крикнул я, не смея обернуться. — К воде! Я их держу!
Первый переросток бросился на меня с низким шипением. Я без раздумий придавил его тьмой — мысленно навалил колоссальную невидимую тяжесть ему на шипастую спину, с хрустом вмял брюхом в песок, и пока он слепо бился, пытаясь поднять придавленное панцирем тело, я с широкого размаха всадил узкий клин кхопеша точно в слабо защищённый, мягкий стык хвоста. Жёлтая вонючая сукровица брызнула фонтаном на камни. Дыхание в моей груди сразу сбилось, в глазах противно, густо потемнело — за подаренную тяжесть тьма всегда берёт своим, выкачивая воздух прямо из лёгких, я это помнил, я уже слишком хорошо знал эту грабительскую цену. Второго я встретил скользящим ударом клинка прямо в подставленную клешню, звонко отскочил вправо, чудом увернувшись от мелькнувшего перед самым лицом чёрного жала. Тьма по моей спине шла горячо, густо, почти сладко, она откровенно, по-звериному радовалась этой драке, она всегда радовалась, когда я снимал с неё строгий поводок и давал волю убивать, — и где-то на самом краю замутнённого болью сознания я поймал мелкую, паскудную мыслишку: хорошо. Мне сейчас хорошо. Я зол, я весь вымазан в чужой крови, я давлю этих тварей одну за другой в пыль, и мне это до одури нравится.
Об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, если у меня вообще когда-нибудь будет это самое потом.
Третий зашёл слева, подло метя изогнутым жалом под колено. Я резко снял с себя вес, взмыл в воздух, ушёл акробатическим, невероятным прыжком ему за спину, развернулся в воздухе и обрушился сверху всем своим возвращённым весом, с размаху вбивая кхопеш в мягкий стык панциря, — готов, сдохни, тварь. Четвёртый, более мелкий и вертлявый, всё-таки достал меня ребром клешни по левому плечу. Тяжёлый удар развернул меня волчком, я не удержал клинок чисто — рубанул вслепую, наотмашь по толстой лобной броне. Посыпались жёлтые искры, лютая отдача ударила в локоть так, что чуть не выбила сустав из сумки. Дыхание рвалось в пересохшем горле с громким сиплым свистом. Каждый раз, как я отчаянно звал тьму на помощь, накидывая тяжесть на врагов, мою грудь стискивало так жестоко, будто на неё садились верхом, а перед глазами роем сгущались чёрные мушки. Я знал свой предел выносливости. Я к нему стремительно, неумолимо подходил. Ещё два таких энергозатратных, лихих приёма — и я свалюсь тут сам, без всякого чужого ядовитого жала, просто задохнусь до смерти посреди окровавленного песка.
А по ту сторону сжимающегося кольца тварей, тяжело переступая огромными лапами, разворачивался царь. Не торопясь. С ленивой, издевательской грацией сытого хищника. Ему незачем было суетиться и торопиться — он прекрасно видел своими мерзкими бусинами-глазами, что мелкая добыча выдыхается, истекая потом, кровью и силами. Он стоял у выхода из расщелины и ждал, мерно поводя шипастым хвостом, пока его расходный молодняк меня измотает до полусмерти, как ждал тысячу долгих лет всех умников, кто сюда имел глупость сунуться. Терпеливый, огромный, абсолютно уверенный в своём непоколебимом праве. Настоящий хозяин своей ямы.
И вот эта его сытая животная уверенность взбесила меня сильнее любой клешни перед носом. Не сдохну я для твоего удовольствия, жирная тварь.
Девчонки в это время уже шли низом, быстро крадучись вдоль дальней, погружённой в тень стенки впадины. Я слышал сквозь звон в собственных ушах, как Сандра прерывисто командует, выверяя каждый шаг, как Ариана тихо спотыкается на скользкой осыпи, тяжело и часто дыша на бегу. Они почти проскочили опасную открытую зону. Им оставалось каких-то жалких шагов двадцать до узкого прохода в скалах, за которым уже ощутимо, спасительно тянуло влажным сквозняком и свободной водой.
И тут из песка прямо перед ними поднялся ещё один.
Не обычный слепой тупой сторож. Я даже отсюда, сквозь густую пыль боя, чётко увидел — этот был крупнее остальных, панцирь светлее, отдавал жёлтым, а на толстом хвосте хищно блестело раздвоенное, изогнутое костяное жало. Засадный. Царь и его, оказывается, бережливо приберёг — как битый козырь в рукаве, на тот самый крайний случай, если ушлая добыча всё-таки прорвётся и побежит к спасительной воде. Он всё рассчитал, древняя тварь. Он с самого начала гнал нас вовсе не от воды. Он целенаправленно, как заправский пастух, гнал нас к ней — туда, где нас уже ждала свежая, полная сил засада.
— Ариана, стой! Назад! — заорал я не своим голосом, сорвав горло, рванувшись к ним, но было непоправимо поздно.
Засадный переросток ударил молниеносно, без всякого замаха. Сандра успела каким-то немыслимым чудом дёрнуть Ариану за плечо на себя, сбить её с прямой линии атаки, — смертоносное жало со свистом разрезало воздух, пройдя мимо тонкого горла. Но не мимо вовсе. Зазубренное костяное острие жестоко, с влажным треском распороло Ариане левый бок, прямо под рёбрами, глубоко, наискось, — я увидел, как её хрупкое тело швырнуло в сторону от силы удара, как она бесформенным кулем осела на серый песок, судорожно зажимая обеими руками распоротую, мигом промокшую насквозь тряпку платья, и между её белыми пальцами сразу обильно пошло густое, тёмное и липкое.