Страница 22 из 338
Ещё через два дома я наконец нашёл то, за чем пришёл, сам того не зная. Под глухой стеной, в плотном наносе наметённого песка, лежала гора разбитой глиняной посуды. Кувшины с отбитыми напрочь горлышками, пузатые миски, треснувшие толстостенные горшки — всё это великолепие давно превратилось в россыпь острых черепков, размером от широкой ладони до мелкого ногтя. Я присел на корточки и стал торопливо, но абсолютно беззвучно перебирать их. Черепки оказались звонкие, хорошо и правильно обожжённые, с опасными, как бритва, острыми сколами. Треснутый, бракованный кусок глухо мычит под пальцами, целый — тонко поёт: я коротко щёлкал по ним грязным ногтем и внимательно слушал. Один черепок, длинный, тяжёлый, с хищно изогнутым волнистым краем, лёг в правую руку как влитой. Настоящий нож. Я с силой провёл его гранью по своему ногтю на большом пальце — осталась глубокая, ровная белая черта. Вот тебе и оружие, Марк. Казёнка на этапе подчистую забрала твой старый нож? Мёртвый город услужливо выдал новый. Грубовато, конечно, зато абсолютно бесплатно и без унизительных расписок. Я не торопясь устроил себе полевой арсенал. Один черепок-нож плотно загнал за обмотку на поясе, поближе к рабочей руке. Четыре плоских, размером с ладонь, сунул за пазуху рубахи. Ещё целую горсть мелких, острых осколков бережно собрал в оторванный лоскут от подола и завязал крепким узлом. Первый раз с самого момента прибытия за врата у меня появилось хоть какое-то имущество, если не считать копеечных казенных шнурков на шее. Я перебрал свою глиняную добычу ещё раз, просто чтобы ощутить приятную тяжесть в ладонях. Нищие приютские меня поймут без лишних слов. Своё — это своё, даже если это откровенный мусор.
Проверять черепки в деле пришлось сразу же. Я поднял небольшой обломок миски, отошёл на пару шагов и тихо, с точным расчётом, ударил им по глиняной стене. Звук ушёл вдоль пустой, вымершей улицы — сухой, короткий, как негромкий щелчок кнута. Я мгновенно прижался спиной к стене, сливаясь с кладкой, и ждал, пока в затылке не перестанет гулко, набатом биться ошалевшая кровь. Считал глухие удары пульса в висках. Ничего. Никто не выскочил из чёрных дверей с радостными объятиями. Тогда я ударил ещё раз, немного слабее. И снова ничего. Значит, мёртвый город не бросался очертя голову на каждый случайный щелчок. Уже невиданная щедрость. Правда, я понятия не имел, чья именно это милость: самого города, прячущихся в его недрах тварей или моей личной удачи, которая сегодня работала через раз, с жутким скрипом, и явно требовала щедрых чаевых по завершении смены. Я выбрал из кучи ещё пару обломков потяжелее. Один сунул за пояс рядом с главным ножом. Второй по въевшейся привычке взвесил на правой ладони и оставил в руке. Глина под ногами на улице была на удивление твёрдая, укатанная временем в камень, песчаные наносы лежали лишь отдельными редкими пятнами у самых стен. Я впервые за весь этот проклятый путь мог сделать нормальный, полноценный человеческий шаг без предательского шороха, если внимательно ставил ногу на чистое место. Почти приличная городская улица. Жить можно. Только дома кругом мёртвые, обглоданные кости сложены в проломе, а пить всё ещё катастрофически нечего. Ну, нельзя же, в самом деле, получить сразу всё, да ещё и на халяву.
А потом я придумал одну забавную штуку. Придумал, как заставить здешнюю всепроникающую тьму работать на меня. Тьма, если свято верить моему единственному свежему правилу, ходит на звук. Следовательно, звук вполне мог стать моим передовым разведчиком. Я взял из завязанного лоскута самый мелкий черепок, коротко размахнулся и бросил его вперёд по изгибу улицы, шагов на двадцать, не больше. Он звонко щёлкнул о каменную кладку порога и тут же затих. Я намертво вжался плечом в холодную глиняную стену. Выжидал. Из зияющих дверных проёмов никто не вытек липкой чёрной массой, песок впереди не шевельнулся ни на пылинку. Тогда я быстрым, скользящим шагом прошёл эти проверенные двадцать шагов — по самому краю улицы, в густой тени карнизов, — проворно подобрал свой черепок и точно так же послал его дальше. Так у нас и пошло дело: короткий бросок, напряжённая тишина, быстрая перебежка. Коротко и ясно. Стена всегда надёжно прикрывает спину. Рот полуоткрыт, чтобы загнанное дыхание не свистело в пересохшем горле. Каждый следующий кусок незнакомой дороги сначала проверял тот, кого мне было совершенно не жалко. Маленький глиняный разведчик без воинского звания, имени и казенного жалованья. Пожалуй, это был лучший напарник из всех, с кем мне вообще доводилось иметь дело в этой дрянной жизни.
Сбой в нашей идеальной отработанной системе случился ровно один раз — и едва не стал для меня последним. Очередной черепок неудачно ушёл в глубокую тень под навесом и вместо ожидаемого глухого глиняного щелчка звонко попал во что-то металлическое. Звон вышел на удивление чистый, громкий, праздничный, будто от души жахнули в большой набатный колокол, — и раскатился на всю чёртову улицу. Я ещё падал на стену, распластываясь по холодной глине, как раздавленный сапогом жук, а из чёрного дверного проёма ближнего дома уже вытекло. Медленно, тяжело, без единого шороха — гладкая тёмная тень размером с большую, раскормленную собаку перелилась через высокий порог и потекла вперёд. Не ко мне. К тому месту, где умер звон, — к вмурованному в камень бронзовому тазу. На чистый звук. На голую прореху в тишине, точно так же, как ночью у борозды тварь шла на отчаянный крик сорок первого. Сердце колотило в рёбра кузнечным молотом, грозя проломить грудную клетку. Я вжался в стену, зажал рот ладонью и перестал дышать совсем. Тень слепо обтекла таз, пошарила вокруг — терпеливо, обстоятельно, как хозяйка ищет оброненную в пыль иголку, — и не нашла ничего, кроме мёртвой холодной бронзы. А я стоял в десяти шагах, тихий и безвкусный, как сама стена.