Страница 23 из 338
И вот тут, прижатый к глине, я понял ещё одну вещь — ясно и холодно, как тогда, с камешком в Песках. Звук, который меня только что чуть не убил, я этой твари ОТДАЛ. Привёл её одним щелчком на пустое место и сам же ушёл с линии удара. Значит, звук — это не только удавка, накинутая мне на горло. Это ещё и поводок. И один его конец, оказывается, крепко держу я. Я медленно, без замаха, выкатил из лоскута самый мелкий черепок и швырнул его в дальний конец проулка — далеко, прочь от себя. Глина щёлкнула о глину. Тень тут же оставила таз и потекла на новый зов, ровно и жадно, по натянутой невидимой нити. А я скользнул в противоположную сторону, в густую тень карнизов, и убрался прочь, пока бронза и пустота занимали её слепое голодное внимание. Я мысленно, очень вежливо извинился перед тазом за дурную компанию, которую на него навёл. И дальше целился точнее — но уже не только ради того, чтобы не шуметь самому. Теперь я твёрдо знал, куда при случае можно послать чужой звук. На пятом или шестом удачном броске я даже криво усмехнулся потрескавшимися в кровь губами. У меня уже собрался настоящий боевой отряд: я, тринадцать верных черепков и изводящая нутро жажда. Жажда, правда, явно служила другой стороне и постоянно нашёптывала сдаться и лечь прямо здесь.
Улица бесконечно и затейливо петляла вдоль склона холма. Дома стояли ко мне глухими спинами, их проёмы уходили внутрь темнее самой уличной серости. Иногда под осторожную ногу попадалась мелкая высохшая кость, и я каменел на месте, пока она не успевала предательски щёлкнуть о твёрдую глину. Один раз пришлось, неловко балансируя на одной ноге, снимать длинную кость онемевшими пальцами прямо с обмотки: зацепилась, гадина, за торчащую нитку и тихонько тянулась за мной по песку, будто решила тоже записаться в мой глиняный отряд добровольцев. Я аккуратно, без звука положил её у стены и пошёл дальше. Отряд у меня уже был укомплектован полностью, сомнительные новобранцы не требовались. Ещё через несколько выверенных бросков я заметил на светлой глине у стены следы старой, давно высохшей влаги. Полосы были чуть темнее самой стены, глубокие широкие потёки шли от заколоченных дверей прямо к середине проулка. Не свежие, конечно. Здесь вообще ничего живого и свежего не было, кроме меня самого, да и я уже потихоньку начинал откровенно портиться без воды. Но эти явные потёки упрямо вели вниз по склону, к широкому, лишённому ворот проёму между самыми высокими домами квартала. Я привычно бросил туда черепок. Щёлк. Тишина. Густая, ровная и абсолютно равнодушная. Тогда я пошёл следом за водой.
Узкая улица вывела меня во двор — неожиданно широкий, просторный, ровно вымощенный большими квадратными плитами. Я немедленно бросил черепок в тень у ближней стены. Щёлк. Тихо. Бросил второй, чуть дальше, ближе к самой середине двора. Тихо. Двор оказался типичным колодезным. Вдоль всей правой стены тянулось массивное, основательное каменное корыто — поилка, очень длинная, рассчитанная на много голов крупного скота. В мощных каменных плитах у входа темнели толстые кованые бронзовые кольца, позеленевшие и изъеденные от страшной старости: к таким обычно вяжут тяжёлую вьючную скотину, чтобы не разбрелась по улице. Сюда, должно быть, шумно ходили за живой водой всем этим огромным кварталом, какую-нибудь тысячу лет назад или сколько там вообще протянул этот проклятый город до своей окончательной смерти. Я подошёл и провёл грязным пальцем по гладкому каменному дну поилки. Пыль. Сухая, плотно слежавшаяся, в добрый палец толщиной, без единого свежего или хотя бы влажного потёка. Здешняя вода ушла из камня гораздо раньше людей. Или люди благополучно ушли раньше воды, а потом кто-то большой пришёл и всласть выпил всё за них. Для моего пересохшего, как наждак, рта никакой разницы в этих исторических теориях сейчас не было. Потом я поднял покрасневшие, слезящиеся глаза и увидел сам колодец. Прямо посреди широкого двора стоял низкий, основательный каменный венец. А сверху на нём плотно лежала плита. Тяжёлая, тёмная, цельная каменная глыба, перекрывшая устье венца с огромным запасом. Её явно положили сюда чьи-то руки, нарочно. Пустые, давно пересохшие колодцы так надёжно не запирают — незачем тратить силы. Под этой неподъёмной глыбой могла быть вода. Одно это короткое слово «могла» стоило прямо сейчас дороже всех моих добытых черепков, вместе взятых. Я сделал три быстрых шага к венцу и тут же понял, что во дворе я такой искатель далеко не первый.