Страница 21 из 338
Тряпичные обмотки из полы спасали плохо. Левая то и дело сползала гармошкой, грубый узел распускался, и мне приходилось снова и снова садиться на корточки. Я затягивал его непослушными, деревянными пальцами, злобно помогая себе зубами, попутно собирая ртом новую пыль. Зато пальцы на ногах понемногу отошли от глубокого онемения и теперь радостно отвечали на каждый мой шаг целой россыпью острых горячих иголок. Пускай колют. Отмёрзшее, мёртвое мясо так не болит, значит, пока ещё моё, родное, можно не отрезать. Зато нескончаемые гряды барханов дали мне почти бесплатный компас. Я заметил это не сразу, только когда в глазах перестало дико двоиться. Они шли длинными, геометрически правильными волнами строго в одну сторону, словно застывшая рябь на гигантской грязевой луже. Держишься вдоль ложбины — курс сохраняется идеально ровно. Пересекаешь под углом — помни, куда шёл, и не сбивайся. Кто именно уложил эти чёрные волны и куда они на самом деле вели, вопрос был отдельный, сугубо философский. Для возвышенной философии я был слишком обезвожен и зол. Другого компаса мне всё равно никто не выдал при отправке.
Ещё за эту изматывающую дорогу я научился слушать свой собственный страх. Различать его тонкие, изысканные вкусы. Свой, внутренний страх сидел где-то глубоко в затылке, ныл ровно, тягуче, как больной воспалённый зуб. Он был привычным, почти домашним. Внешняя опасность била совсем иначе, короче: под ложечкой, одним резким, ледяным рывком, от которого мгновенно перехватывало дыхание и парализовало мышцы. За весь долгий путь так сильно дёрнуло лишь один раз. Я мгновенно рухнул на колени, лёг ничком, до боли прикусил грязный рукав, чтобы не клацнуть челюстями от начавшейся крупной дрожи, и переждал. Может, пустое. Может, просто с кем-то очень большим и невероятно тихим удачно разминулся в серой мгле. Второй вариант мне даже нравился. Расходиться краями всегда лучше, чем встречаться в лоб на узкой дорожке.
Город вырос передо мной внезапно. Серый свет опять нагло и цинично наврал про расстояние: я с огромным трудом, цепляясь непослушными пальцами за песок, поднялся на очередной пологий гребень, вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони — и прямо передо мной, метрах в пятидесяти, встал как вкопанный первый ряд глинобитных домов. Крепостной защитной стены вокруг не было. Дома сами стояли сплошной глухой преградой, плотно, без единого зазора прижавшись бок к боку, без единого окна на эту, внешнюю сторону. Тёмная, испещрённая глубокими морщинами трещин от древности глина, сухие, давно выкрошившиеся стыки, плоские унылые крыши. За первым рядом тяжело поднимался ещё один, потом ещё и ещё, уходя ступенями вверх. Город грузно сидел на пологом холме и угрюмо молчал. Воздух здесь не двигался совсем, висел мёртвым, спёртым грузом, отдающим вековой пылью. Сам этот воздух казался ядовитым, настоянным на тысячелетней тоске и безнадёжности. Я физически чувствовал, как он противится моему вторжению, как тяжело расступается перед моим лицом. В любом живом месте даже глубокой ночью что-нибудь обязательно тихо скрипит, рассохшаяся половица вздыхает, вода капает с крыши, мышь шуршит в подполе. Здесь первозданная тишина лежала по тёмным углам тяжёлой свинцовой пылью. Она физически давила на барабанные перепонки, заставляя глохнуть.
Я медленно обошёл крайний дом по широкой дуге, ставя ноги в обмотках с предельной осторожностью. Дверной проём зиял первозданной, густой чернотой, словно кто-то вырубил в самом пространстве идеальный квадрат пустоты. Заглядывать внутрь я, разумеется, не стал. В нашем милом приюте из темноты тоже частенько смотрели чьи-то голодные глаза, и обычно такие напряжённые гляделки заканчивались потерей корки хлеба, а то и выбитым зубом. Здешние молчаливые обитатели темноты, сильно подозреваю, брали плату куда дороже хлеба — кровью и мясом. У третьего по счёту дома плоская крыша давно провалилась внутрь, обнажив кривые, почерневшие балки. Серый жидкий свет падал через эту огромную дыру прямо на глинобитный пол, и на полу в этом пятне света что-то отчётливо белело. Я остановился, вытянул шею, всматриваясь в сумрак, но порог переступать не поспешил. Внутренний инстинкт самосохранения работал исправно. Кости. Старые, высушенные до пронзительной белизны, очень крупные — с хорошую бычью ногу размером. И обглоданные до матового блеска, так невероятно чисто, словно их заботливо полировали грубой тряпочкой долгими скучными вечерами. Их сложили в углу аккуратной пирамидкой. Кость к кости. Пыль лежала сверху ровно и густо, значит, обедали здесь очень давно. Кем они были при жизни — местными жителями, глупыми путниками или такими же наивными сновидцами, как я — угадать было невозможно. Смерть в областях быстро равняла всех в правах и обязанностях, превращая любую биографию в стандартный набор кальция. Но тот, кто с аппетитом ел, старательно и педантично прибирал за собой остатки пиршества. Я попятился от пролома на цыпочках, дыша через раз, и дальше держался строгой, математической середины улицы. Аккуратные едоки пугали меня гораздо сильнее обычных, безмозглых голодных тварей. У тупой голодной скотины всё просто и понятно: увидел — разворачивайся и беги, пока ноги держат. У аккуратных существ есть строгие правила, расписание, своя изощрённая эстетика и, возможно, специальная десертная ложечка для непрошеных худых гостей вроде меня.