Воины сновидений 1

— Ариана. Девочка моя. Иди домой.

Ариана висела на стене на пару шагов ниже меня, вжавшись всем своим хрупким телом в скалу. В её пригоршне, прикрытой перемазанными глиной пальцами, теплилась маленькая свечка — тот самый детский, упрямый огонёк сгинувшего дома Сольвей, которым она держала себя и нас в рассудке весь этот проклятый подъём, не давая окончательно свихнуться от темноты. Огонёк дрогнул. Замер, съёжился до крошечной, неуверенной синей точки.

— Хватит, маленькая, — звал голос снизу, и в нём слышалась такая затаённая, сладкая, пронзительная скорбь, что меня самого слегка замутило от этой подделки. — Хватит жечь руки до черноты. Кому нужен этот свет в такой темноте? Ты всех спасаешь, всех тащишь на себе, а кто тебя пожалеет, дочка? Иди ко мне. Дома тепло. Дома никто не умирает, дома нет страха. Помнишь свою комнату? Я заплету тебе косы, как раньше, расчешу твои волосы, спою тебе…

— Мама?

Ариана выдохнула это так тоненько, так жалко и совершенно не по-взрослому, что у меня непроизвольно свело челюсти. Вся её годами обкатанная дворянская выдержка, вся ледяная, безупречная вежливость слетели разом, как сухая шелуха на ветру. Под ними оказалась просто перепуганная, насмерть уставшая, потерянная девчонка, которую где-то в другой жизни, за сотни миль отсюда, когда-то очень сильно любили.

— Мама, ты жива? — Голос Арианы задрожал, сорвался на беспомощный всхлип. — Тебя не забрали? Ты здесь, мама?..

Огонёк в её ладони медленно качнулся. И пополз вниз. Рука со свечой потянулась к золотому полю, словно невидимый магнит тащил стрелку компаса прямо в гибельное болото.

Вот теперь дело запахло дрянью окончательно. Обе. Сразу. Одна с остервенением слепого фанатика рвалась к давно сгнившему брату, другая, роняя слёзы на камни, тянулась к матери, которой бог знает что сталось в разорённом, опальном доме. А я висел ровно между ними на сыплющемся под скользкими пальцами сланце, с двумя руками, из которых правая толком не разгибалась после прошлогоднего укуса той степной твари, и отчётливо понимал, что обеих мне не удержать. Мышцы горели огнём, нога на узком выступе начинала мелко, предательски трястись.

Лощина не торопилась. Она рассчитала всё чисто, как опытный мясник перед разделкой туши. Она не лезла в драку, не рвала когтями. Она просто нашла, по кому у каждой из моих девчонок болит сильнее всего, нащупала открытую, кровоточащую рану — и с наслаждением надавила.

И вот тогда, тяжело дыша и глотая горькую пыль, я вдруг понял одну смешную вещь. Я понял, почему лощина до сих пор не взялась за меня.

Дело было вовсе не в том, что я какой-то особенный, волевой или крепче остальных. Наоборот, за этот лживый сытый год в золоте я оплыл и обмяк хуже обеих, превратившись в кусок неповоротливого, ленивого мяса. И не в моей тьме было дело. Просто этой безмозглой яме нечем было меня зацепить. У неё не было для меня наживки.

Чтобы тебя позвал во тьме родной ласковый голос, надо, чтобы такой голос у тебя в жизни вообще когда-нибудь был.

У Сандры был старший брат, что таскал её на закорках через ледяной брод, когда она в кровь стирала худые ноги. У Арианы была изящная мать, что по вечерам заплетала ей косы в тёплой спальне и называла «девочкой моей». А меня, приютского ублюдка, записанного под номером восемьдесят шесть, без роду, без племени и без фамилии, в этой жизни никто никогда не звал домой. Ни разу. Некому было. И не куда. Моим домом был пропахший кислыми щами и едкой хлоркой барак, моим именем — цифра в засаленной регистрационной книге.

Лощина искала во мне хоть какое-то тёплое место, за которое можно дёрнуть и потянуть, — и не находила ничего. Один казённый номер, пустая холодная койка да голая пыльная дорога.

Но поле всё-таки попробовало. Видимо, у него были свои слепые инстинкты на случай бракованного материала. Под самый конец, когда я уже почти засмеялся от этой спасительной мысли, из шелестящей травы поднялся третий голос. Специально для меня. Чужой. Незнакомый. Наскоро слепленный из пустоты, обрывков чужого отчаяния и того, что поле принимало за человечность.

— Марк, — позвал он. Мужской, с лёгкой хрипотцой, полный какой-то тоскливой отцовской заботы. — Сынок. Иди сюда, мальчик мой. Тебе же больно. Отдохни.

Я едва не расхохотался ему прямо в эту невидимую, сочащуюся мёдом морду. Сквозь злые, едкие слёзы, выступившие от натуги. Сынок. Это ж надо, какое дешёвое, убогое представление. Меня сроду никто не называл сынком, даже в насмешку. Подделка вышла настолько фальшивой, картонной, дребезжащей, как гнутая жестяная крона на базарном лотке. Лощина очень старалась, она выдавила из себя всё, что знала о людях, — а получился пустой звук. Нельзя соскучиться по тому, чего у тебя никогда не было. Нельзя купить сироту на сказки про доброго папу.

Моё сиротство, которое всю короткую жизнь грызло меня изнутри, выедая дыры в кишках, вдруг обернулось вокруг меня глухой, непробиваемой бронёй. Звать меня было нечем. А значит, удержать — тоже.

Значит, держать сегодня должен я.

— А ну слушать сюда! — рявкнул я так, что с верхнего уступа посыпалась сухая каменная крошка. Голос, наконец-то прорезавшийся сквозь одышку, сорвался на свой — настоящий, злой, лающий голос приютского надсмотрщика. — Обе! Пасти закрыли и слушать!

Сандра вздрогнула под моей рукой, словно от удара плетью. Ариана замерла, не опуская, но и не поднимая свечу.

— Михель мёртв, Сандра! Мать твою я в глаза не видел, Ариана, но уверяю, это не она! Это поле! Это проклятая лощина в их шкуре! Оно нацепило ваших мертвецов, как ту вонючую серую курту с покойника, и теперь зовёт вас вашими же голосами, чтобы сожрать! Головами думайте! Помните, что вы сами мне про эту дрянь рассказывали?!

— Это он, — глухо простонала Сандра, упрямо выворачивая ногу из моей хватки. — Я слышу. Он зовёт, Марк…

— Что ты там слышишь?! — Я дёрнул её на себя, с силой впечатывая в мокрый камень, выбивая воздух из лёгких. — Слушай как следует, дура! Ты же у нас лучше всех на свете слышишь! Слушай ушами, а не соплями! Он дышит?!

Она замерла. Тело, только что остервенело рвавшееся в пропасть, вдруг обмякло, напружинилось и превратилось в одну сплошную, гудящую от напряжения струну.