Воины сновидений 1

Я вколачивал в неё её же собственную науку. То, что она сама добыла кровью, потом и животным ужасом на мёртвой целине. Правило четвёртое, выученное у голоса-ловушки, что звал нас в темноте, идеально подражая людям, но не делая ни единого вдоха между словами. Живой голос дышит. Ему нужен воздух, он не может звучать бесконечно. Прежде чем шагнуть на зов, прежде чем поверить — поймай тот короткий, влажный, рваный вдох, с которого любой живой человек начинает фразу. Мёртвое носит только старое воспоминание, оно крутит его, как заведённую пластинку, и воздуха ему не нужно.

— Михель! — крикнул я громко, обращаясь вниз, в золотое колышущееся марево. — Эй, Михель! Если ты живой, скажи сестре, как меня зовут! Давай!

Голос снизу запнулся. Поле заколебалось, будто по колосьям прошел холодный сквозняк. А затем голос повторил. С той же самой выверенной интонацией, ласково, тягуче, полностью мимо моего вопроса:

— Слезай, Сандрочка. Ну куда ты полезла, мелкая? Мне тебе столько рассказать надо. Оступишься же.

— Не отвечает на новое, — процедил я, глядя на вздрагивающую спину Сандры. — Только старое крутит, по кругу. Как эхо в овраге. И воздух, зараза, не берёт. Послушай его, Сандра. Послушай между словами. Там есть вдох? Отвечай!

Сандра вжалась слепым, перепачканным землёй лицом в темноту скалы. Вся её щуплая фигура подобралась, она обратилась в слух — в то единственное чувство, которым жила и которым видела этот мир яснее зрячих. Я видел, как лихорадочно ходят желваки на её повзрослевшем, обветренном лице. Как она ловит, цедит сквозь невидимое сито каждую произнесённую гласную, проверяет этот сладкий голос на тот крохотный, естественный человеческий вдох, который ни одна ловушка в этом мире не сможет ни подделать, ни украсть. Одно движение грудной клетки. Один глоток воздуха.

Она слушала. Я терпел разрывающую боль в сведённой руке.

— Нет, — наконец выдохнула она одними губами.

И её лицо начало стремительно, прямо на глазах стекать из безмозглого блаженства в ледяной, пробирающий до костей животный ужас. Губы задрожали, обнажив зубы.

— Нет вдоха, — повторила она громче, сорванным, каркающим голосом. — Он… он говорит длинно и вообще не дышит. Михель так никогда не говорил. Михель задыхался под конец, у него лёгкие были пробиты, он хрипел на каждом слове, он кровью кашлял…

Она вдруг остервенело затрясла головой, с силой колотясь затылком о скалу, будто пыталась физически вытряхнуть этот отравленный мёд из ушей.

— Это не он. Господи, это не он. Не он!

— Не он, — подтвердил я с жестоким облегчением. — Лезь. Вверх. Каждую зацепку щупай.

Она судорожно вцепилась побелевшими пальцами в камень, подтянулась, всхлипывая и бормоча проклятия. Я отпустил её ногу и с трудом перевёл дух. Одна есть.

— Ариана! — крикнул я вниз, не давая им опомниться. — Твоя мать дышит?!

Ариана не отвечала. Её маленький огонёк слабо, неуверенно подрагивал. Золотой женский голос снизу всё продолжал лить свою тоскливую, завораживающую песню про тёплый дом, расчёсанные волосы и горячее молоко. Эта зараза оказалась умнее, она била в самую мякоть, в самое незащищённое место.

Тогда я на свой страх и риск перегнулся вниз, отрывая тело от надёжной скалы и рискуя сорваться вместе с ней. Дотянулся до грубой ткани её куртки и крепко, безжалостно тряхнул за плечо. Ариана вскрикнула.

— Спроси у неё что-нибудь! — приказал я. — Что-нибудь такое, чего никто, ни одна живая или мёртвая душа, кроме твоей настоящей матери, знать не может! Секрет. Детскую тайну. Слово. Что хочешь. Давай!

Ариана тяжело сглотнула. Облизала пересохшие, потрескавшиеся губы. Огонёк в её руке качнулся. И она спросила — вниз, в колышущееся море колосьев, жалким, дрожащим шёпотом:

— Мама… как ты называла меня, когда я болела лихорадкой? Тайное слово. Помнишь? Мы никому не говорили. Скажи его. Пожалуйста.

Поле внизу замолчало. Золотое сияние словно стало гуще, пульсируя, обдумывая ответ.

А затем выдало:

— Иди домой, девочка моя, — сказала «мать» всё с той же нежной, мёртвой, безупречной правильностью. — Хватит жечь руки до черноты. Иди ко мне, маленькая. Дома тепло.

— Она не знает.

Ариана прошептала это так тихо, что я едва разобрал. И в ту же секунду синий огонёк в её ладони вдруг вспыхнул — ровно, зло, в полную силу, обжигая холодный камень и разгоняя мрак вокруг нас.

— Она не знает слова, — повторила Ариана, и голос её внезапно окреп, налился той самой холодной сталью старого рода, которая гнётся, но не ломается. — Моя мать никогда бы его не забыла. Она сама его придумала. Это не моя мать. Это тварь.

— Вот и славненько, — хмыкнул я, чувствуя, как отпускает тугой узел в груди. — Свидание окончено. А теперь слушаем мою команду. Все трое — называем свои имена. Вслух. По кругу. Как себя зовёте. Громко, чтобы эта яма подавилась и запомнила. Кто молчит — того лично стащу за шкирку и скину вниз. Поехали!

— Сандра, — рявкнула она сверху. Хрипло, упрямо, своим прежним суховатым, колючим голосом. Тем самым, которым она монотонно высчитывала шаги и стыки на разбитой дороге. — Сандра. Меня зовут Сандра.

— Ариана Сольвей, — чётко, чеканя слоги, выговорила девчонка снизу. И стиснула зубы так, что скрипнуло.

— Восемьдесят шесть, — сказал я, с кряхтением подтягиваясь на измученных руках. — И вы две — мои. А поле ваше — пустое место. Лезем!

И мы полезли.

Мы ползли по чёрному, крошащемуся сланцу под монотонную, злую перекличку имён. Своих собственных, единственных вещей в этом сбрендившем мире, которые у нас ещё оставались и которые лощина не смогла сожрать, как ни старалась. Я кряхтел и грубо подсаживал Сандру плечом, она вслепую нащупывала узкие выступы, хрипела «Сандра» и тянулась выше, стирая в кровь колени. Ариана карабкалась за мной, освещая путь своим злобным синим огоньком, и повторяла «Ариана Сольвей» как заведённую молитву от злых духов.

Голоса снизу не сдавались. Они ещё долго тянули нас за подолы, скользили по ногам липкими, навязчивыми щупальцами. То Михель начинал рассказывать про холодный брод, то лживая «мать» причитала о сожжённых руках, то мой выдуманный «сынок» жалобно просил не уходить и остаться. Но теперь всё это было впустую. Дешёвая магия рассеялась. Теперь это был просто фоновый шум. Просто голодная чавкающая яма, воющая от досады нам вслед.