Страница 205 из 338
У четвёртого ряда он остановился, как всякую ночь. Крайняя койка у прохода. Лоденский, из приютских, без фамилии — в журнале просто номер по партии, восемьдесят шесть. На левой руке старый бинт, на костяшке ссадина. Его худое упрямое лицо за три ночи стало жёстче, старше — словно мальчишка под веками прожил куда больше отпущенного, долгую тяжёлую дорогу, на которой нет места детству.
В первые две бесконечные ночи пацан всё повторял одними губами одно и то же. Своё собственное число. «Восемьдесят шесть». Беззвучно. Упрямо. Ровно раз в полсотни вдохов, вцепившись в него, держась за этот казённый номер, как утопающий держится за брошенный спасательный канат в бушующий шторм.
Но этой ночью его сухие, потрескавшиеся губы шевелились совсем иначе.
Веллер грузно наклонился, почти касаясь ухом его бледного лица. Мальчик больше не повторял себя. Он перечислял. Длинно. С видимым, чудовищным трудом, поминутно сбиваясь, хмурясь во сне и начиная заново. Как читают длинный, невыносимо важный список, боясь упустить хоть одно слово:
— …сто двенадцать… тридцать один… сорок восемь… — Мальчик сделал долгую, мучительную паузу, его дыхание надломилось. — …сорок восемь… кто там дальше… не помню… сто двенадцать… двадцать три… пятнадцать… семь…
— Что он говорит? — испуганным шёпотом спросил подошедший сзади Ланге.
— Считает, — медленно, как во сне, ответил Веллер, не сводя глаз с лица спящего. — Раньше он считал только себя. Теперь он считает других. — Старик тяжело выпрямился, и в спине хрустнуло. И впервые за все тридцать долгих лет службы в Доме Сна ему стало по-настоящему страшно. До мерзкого, липкого холода вдоль позвоночника. Страшно не за свою оборванную карьеру, не за гнев большого начальства — за этого ломаного приютского мальчишку на железной койке. — Чужие номера. Он запоминает чужих.
— Но зачем ему чужие номера, господин старший смотритель? В этом же нет никакого смысла.
Веллер не ответил — он не знал наверняка. Но тридцать лет читал спящих по мелочам и понимал одно: кто из последних сил, теряя разум в дурмане, заучивает чужие имена, делает это потому, что больше их заучить некому. Там, на той стороне, у этого мальчишки кто-то умирал, один за другим. И он не хотел, чтобы они умерли безымянными, чтобы их стёрло с земли бесследно.
— Примечания, — сказал Веллер глухо, не оборачиваясь. — Пишите в журнал, Ланге: «Номер восемьдесят шесть. Счёт резко изменился. Повторяет чужие номера из своей партии. Беззвучно, с частыми сбоями ритма». И подчеркните дважды жирным: со сбоями. В предыдущие ночи никаких сбоев у него не было. Он теряет контроль над собой.
Он дошёл до конца гулкого зала, провернул тяжёлый ключ в замке, отпер служебную дверь и вышел на каменное крыльцо, под колючий, обжигающий лёгкие холод зимней ночи.
Там, у тяжёлых железных ворот, на обледенелой каменной тумбе караульного всё так же неподвижно сидел грузный, сгорбленный человек в потёртой, не по росту приютской шинели. Третью ночь подряд. Не уходя в тепло ни на минуту. Перед ним на вытоптанном грязном снегу сиротливо стояла нетронутая железная кружка, давно подёрнутая толстой ледяной коркой.
— Третья, — хрипло сказал старый воспитатель Брам в темноту, даже не оборачиваясь на громкий скрип двери. — Последняя. Ну что, начальник. Утром отдашь мне моих?
Веллер помолчал, ёжась от ледяного ветра. Подумал про шесть скупых вдохов в минуту. Про мальчишку, что с упрямством обречённого заучивает мертвецов, лишь бы пронести их память. Про лёгкие гробы в притворе и про бумагу с рапортом, что уже ползла наверх с его упрямой подписью.
— Дышат все девятеро, старик, — сказал смотритель тихо, но твёрдо. — Я их под утро не отдам, Брам. И в гробы не отдам. Подержу на койках, сколько смогу. Сверх срока. Хоть до весны.
Брам впервые за все эти бесконечные три ночи медленно повернул к нему свою тяжёлую, лохматую седую голову. В его глубоко ввалившихся глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Это против ваших собачьих ведомственных правил, — сказал он скрипуче.
— Против, — просто согласился Веллер, пряча озябшие руки глубже в карманы форменной куртки. — Дышат — значит, рано хоронить. А остальное — это уже мои заботы.
Старик Брам долго смотрел на него из стылой темноты. Потом нагнулся, поднял заиндевевшую кружку, отколол лёд о колено и сделал большой глоток остывшего горького пойла.
— Стой тогда, начальник, — сказал он, утирая усы жёстким суконным рукавом шинели. — Вдвоём тут постоим.
Веллер кивнул сам себе. Вернулся в зал, велел вахте зажечь все лампы до полного света — и запасные тоже, чтобы выжечь тени из углов, — и сел на табурет в четвёртом ряду, у койки номер восемьдесят шесть. Слушать, как упрямый мальчишка из последних сил шепчет чужие номера, лишь бы не дать забрать их насовсем.