Воины сновидений 1

— Он прав, — вдруг подала голос Сандра. Тяжело, будто слова пробивались сквозь густой кисель. — Я давно не слышу собственного слуха, Марк. Он во мне как стоячая, затхлая вода в глубокой яме. Тухнет. Ещё немного посидим — и я вообще перестану понимать, где у меня уши. Уходить надо. Я просто… не помню уже зачем. Помню, что надо бежать. А зачем — стёрлось.

— Затем, что вы — Ариана Сольвей и Сандра, — отрезал я и шагнул к ним вплотную. — А не дешёвый корм для светящейся травы. Держитесь за это. За имена. Свои имена помните, иначе вы уже трупы.

Я схватил их за куртки и стал поднимать, грубо подталкивать к обрыву. И вот тут я понял шкурой, понял каждой клеткой, как крепко лощина уже вцепилась в нас.

Это было как пытаться идти по пояс в тёплом, густом мёде. Каждое движение давалось с выматывающим, невыносимым трудом. Не от боли — её не было и в помине. От сладкой, всепоглощающей, парализующей неохоты. Тело за год отвыкло спешить, отвыкло хоть чего-то хотеть и за что-то бороться. Оно умело только лежать и млеть на солнце. И любая резкая команда головы «вперёд» бесследно тонула в нём, даже не доходя до мышц.

Тогда я взялся за единственное верное средство.

Я резко выдернул тупой нож и полоснул себя по левой руке. Прямо по старому, год как затянувшемуся шраму. Глубоко и предельно зло. Боль вспыхнула мгновенно, прошила сонную вату в мозгу, как раскалённая добела железная игла. Кровь густо побежала по пальцам, закапала в зелёную траву. На несколько драгоценных вдохов в голове стало кристально ясно, и я мёртвой хваткой вцепился в эту ясность зубами, не давая ей уйти.

— Слушать меня! — рявкнул я так, что золотые искры осыпались с колосьев, и голос наконец зазвучал как мой собственный — хриплый, злой и загнанный в угол. — Кто хочет жить — идёт за мной. Кто хочет сохнуть, как те в кустах, — оставайтесь, силой тащить не стану, сдохнете здесь! Сандра! Считай мои шаги. Вслух. До самого выхода. Тебе нужен счёт — держись за него, как за канат! Ариана! Зажги свечку. Сейчас же. Не для тварей — для себя. Свой огонь. Или брошу тут одну, слышишь меня?!

Не знаю, что именно подействовало — мой рык, прямая угроза или то, что я пустил себе кровь прямо у них на глазах. Сандра вздрогнула, часто заморгала слепыми глазами и начала считать. Ровно, упрямо, по-своему. А Ариана, сморщившись, как от острой зубной боли, свела дрожащие ладони перед грудью. До крови закусила губу. И между её побелевших пальцев неохотно, с натугой затеплился слабый язычок огня. Свечка. Та самая примитивная детская свечка, которой её, девчонку из древнего дома Сольвей, учили в пять лет. Крошечный, жалкий, но абсолютно живой огонь на фоне моря фальшивого, мёртвого золота.

И этот огонёк подействовал на меня куда сильнее ножа.

Я схватил Ариану за свободную руку и изо всех сил потянул на себя. Она пошла, тяжело спотыкаясь о корни, прикрывая свой свет второй ладонью, оглядываясь на озеро, как побитая собака на хозяина. Я подталкивал Сандру в спину — она переставляла ноги жёстко, как заведённый лунатик. Мы медленно поползли к подножию каменной стены, по которой когда-то, целую вечность назад, скатились сюда.

Каждый шаг прочь от воды давался тяжелее предыдущего. Будто к ногам привязали по тяжеленному мешку с песком. Лощина не хватала нас за лодыжки корнями, не вязала рук невидимыми путами, не ставила стен. Зачем ей эти сложности? Она просто наливала в тело сытую, ласковую, ядовитую лень, и эта лень держала в тысячу раз крепче стальных цепей.

И всё это время она не затыкаясь говорила со мной. Не вслух — изнутри, моим же разнеженным, уставшим голосом.

«Куда ты их тащишь, идиот. Там смерть. Тут жизнь. Ты думаешь, что спасаешь их? Ты их убиваешь собственными руками. Гонишь из единственного тёплого места, какое им выпало на долю. Посмотри на себя, ты же устал. Так чудовищно устал — за все эти бесконечные ночи в мёртвых песках, за всё своё паршивое сиротство. Кто тебя осудит? Никто. Просто ляг. Закрой глаза».

Я отвечал ей только шагами.

Один тяжёлый шаг — молчи, тварь.

Ещё шаг — я тебя слышу, но всё равно иду.

Спорить с дурманом бесполезно — он переспорит, у него все правильные слова, и все они бьют точно по больному. Зато переставлять мои ноги он за меня, слава богу, не мог. Я и переставлял. Шаг. Ещё один грёбаный шаг.

— Имена, — хрипел я, сплёвывая горькую слюну. — Вслух. Кто вы. Живо.

— Ариана Сольвей.

— Сандра.

— Восемьдесят шесть. Дальше. Не сметь стоять.

Мы наконец добрались до россыпи камней у самого подножия. Холодный, шершавый, безжалостный базальт под потной ладонью — первое неласковое, негладкое, что я тронул за весь этот проклятый год. Острый осколок больно впился в кожу. И от этой честной, простой боли в голове стало ещё чуть светлее. Наваждение отступило на полшага назад.

Я задрал голову. Стена уходила далеко вверх, теряясь в золотой дымке. Крутая, осыпающаяся, вся в трещинах. Лезть по ней с этим разъевшимся, размякшим телом будет настоящая пытка. Но это была дорога наружу. Единственная.

— Лезем, — выдохнул я. — Сандра первая. Я прямо под тобой, страхую ноги. Ариана за мной. Вниз не смотреть. Поле не слушать. Только камень под руками и ваши имена. Пошли.

Я с трудом подсадил слепую на первый выступающий камень. Подтянулся сам, цепляясь скользкими пальцами за ненадёжные выступы. Старый камень крошился под отвыкшими руками, с шорохом сыпался в траву.

Тело слушалось омерзительно скверно. За год сытой лёжки мои мышцы стали рыхлым, бесполезным тестом — мягким, ленивым, полностью лишённым той злой стальной пружины, что раньше таскала меня через мёртвые пески. Я хватался за выступ, рывком тянул вверх свой новый вес, и руки тряслись от усилия, которое год назад далось бы мне совершенно даром.

Ариана сорвалась с первого же гладкого камня. Я едва успел выхватить её за шиворот куртки, с силой втащить обратно на уступ, разодрав ей локоть до крови о базальт. Огонёк в её ладони чудом не погас — только испуганно метнулся в сторону. Сандра лезла вслепую, очень медленно, ощупывая каждый уступ рукой, и считала вслух:

— Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Её упрямый, монотонный счёт держал нас на этой стене крепче любой верёвки. Он задавал ритм сердцу.

Золотой свет понемногу оставался далеко внизу. Воздух тут, на высоте, становился суше, резче и холоднее, и в нём впервые за год потянуло чем-то настоящим. Сухой каменной пылью. Голым, стылым камнем. Далёкой, привычной горечью мёртвой изнанки.