Воины сновидений 1

Они медленно обернулись на голос. И я наконец посмотрел на них как следует. Внимательно. Трезво. Впервые с тех пор, как нас затянуло в это сонное золото.

И похолодел так, что дыхание спёрло.

Ариана. Когда мы свалились в эту лощину с обрыва, это была костлявая, перемазанная грязью и кровью девчонка с острыми, запавшими щеками. Сейчас передо мной стояла взрослая девушка. Лицо налилось, округлилось, полностью потеряло прежнюю детскую угловатость. Она вытянулась — её макушка теперь была вровень с моим виском, а раньше едва доставала до плеча. Светлые волосы отросли и падали ниже лопаток густой волной. Серая куртка, что раньше болталась на ней мешком, теперь туго обтягивала плечи и грудь, грозя разойтись по швам.

Это совершенно точно не было лицо двенадцатилетки.

Я медленно перевёл взгляд на Сандру. То же самое дерьмо. Слепое, всегда настороженное лицо заострилось, проступили резкие скулы, появилась жёсткая, непреклонная линия женской челюсти. Руки, лежащие на древке старого копья, стали длиннее, кисти — шире и сильнее. Девчонка, которую я тащил на своей спине через гнездо скорпионов, просто выросла из своей одежды. Рукава задрались, обнажив худые, жилистые запястья.

Я опустил глаза на собственные руки.

Мои запястья торчали из коротких рукавов на два пальца дальше, чем я привык видеть. Костяшки покрылись грубой, дублёной коркой. Плечи раздались вширь, грудь стала глубже, дышалось иначе. Я медленно провёл дрожащей ладонью по лицу — под пальцами на губе и подбородке сильно царапнул жёсткий, колючий пушок. Щетина. Которой у меня сроду, мать её, не было.

Я ощупывал себя с ужасом, как совершенно чужого человека. Голос, когда я рявкнул на девочек из кустов, прозвучал ниже, глуше, грубее — будто за это время он сломался и устоялся сам по себе, без моего малейшего ведома. Тело выросло, налилось чужим мясом и чужой силой — и ни разу меня не окликнуло. Я оказался в нём временным квартирантом, которого хозяева просто забыли разбудить во время перестройки дома.

Нам было по двенадцать. Всем троим. В Первое Сновидение забирают ровно в двенадцать — таков железный закон Дома Сна, ни годом раньше, ни годом позже.

Сейчас нам было далеко не по двенадцать.

Я никогда не умел считать чужие годы по лицам, не было нужды. Но тело не врёт, оно в тысячу раз честнее головы. Оно отрастает ровно на столько, сколько ему физически отмерили. А отмерили — не дни. И не недели.

Год. Может, даже больше.

Целый грёбаный, украденный год мы проторчали тут, грызли сладкое зерно и резали палки в счастливом, пустом беспамятстве. А эта ласковая лощина тихо тянула из нас жизнь и подкладывала взамен тёплую вату. Год, которого никто из нас вообще не помнил. Нас обокрали, пока мы спали.

— Ариана, — сказал я. Мой новый голос сел и мерзко заскрипел. — Что ты помнишь? Последнее. До того, как мы свалились сюда. Напряги голову.

Она перевела на меня медленный, сонный, мутный взгляд. Задумалась. Долго. Слишком, невыносимо долго для такого простого вопроса.

— Буря, — выговорила она наконец, тяжело ворочая распухшим языком. — Мы шли в чёрной буре. Ты вёл нас сквозь ветер. А потом… — Она нахмурилась, потёрла висок взрослой, чужой ладонью. — Потом сразу тут. Тёплая вода. Зерно. И всё. Будто между бурей и этим полем ничего не было. Один маленький шаг через порог.

— Был шаг, — сказал я жёстко, отрезая каждое слово. — Длиной в целый год. Просто его нам не отдали. Оставили себе в качестве платы за ночлег. Сандра? Ты?

— То же, — глухо отозвалась слепая, не поднимая головы. — Буря. Потом сразу тепло. А посередине — дыра. Ничего. — Она замолчала, и её заострившееся, взрослое лицо мелко дрогнуло. — Я всю жизнь считала, Марк. Каждый свой шаг. Стыки на дороге, вдохи, секунды. Это было моё, единственное моё. А этот год я не сосчитала. Его выкрали так чисто, виртуозно, что и считать теперь нечего.

Вот что было по-настоящему страшнее сухих, истлевших тел в чёрной траве. Не то, что год прошёл мимо. А то, что его вынули из нас без шва, без рубца, начисто. Залезли в карман, достали кусок жизни, а мы даже не почувствовали чужой руки.

— Уходим, — сказал я, резко поворачиваясь к тёмной стене. — Сейчас. Собираемся, берём что осталось и лезем наверх. На те самые скалы, откуда пришли.

И сам вздрогнул, услышав, до чего вяло и неохотно выползли изо рта эти слова. Будто я тащил их за шиворот из тёплой постели на мороз. Мой собственный рот сопротивлялся мне.

— Куда уходим? — Ариана смотрела на меня новыми, совершенно спокойными глазами, и в них плескалось ленивое, тупое непонимание. — Посмотри вокруг, Марк. Тут чистая вода. Тут еды сколько хочешь, только руку протяни. Тут не больно. А наверху — чёрный песок, пронизывающий холод, твари, вечная жажда. Там мы сдохнем за три дня. А здесь можно просто жить. Долго. Счастливо. Зачем опять лезть на голую стену и рвать жилы?

Она говорила очень мягко, рассудительно. И каждое её слово было железобетонной правдой. В том и была вся чудовищная сила этой лощины — она била не иллюзиями, она била голой правдой.

— Мы могли бы остаться, — продолжала Ариана тихо, почти мечтательно, гладя колосок. — Все трое. Я бы больше никогда не жгла руки до черноты, спасая нас от чудовищ. Тебе не пришлось бы трястись над каждым мутным глотком воды. Сандра бы наконец отдохнула — не слушала бы день и ночь чужую смерть, крадущуюся из темноты. Разве мы не заслужили хоть немного пожить по-людски?

Вот и приехали. Станция конечная. Она больше не отбивалась от дурмана. Она с ним договорилась, подписала мировую, и теперь он её голосом уговаривал меня сдаться.

И самое мерзкое, от чего хотелось выть, — я её понимал. Где-то в глубине моей отъевшейся, разжиревшей башки тот же самый ласковый голос мурлыкал ровно те же самые разумные слова. Зачем лезть на отвесную стену? Зачем сдирать кожу о камни до костей? Ты целый год тут простоял — ну и ещё постоишь. Тебе же здесь хорошо. Всем хорошо. Просто закрой глаза.

Меня тоже начали жрать. Не снаружи — изнутри. Лощина уже надкусила меня, распробовала и теперь переваривала мою волю.

— Затем, — выдавил я, с ненавистью проталкивая каждое слово сквозь сладкую вату в горле, — что те, кто валяется в глубине поля, говорили слово в слово то же самое. «Тут не больно. Тут можно жить». А теперь они просто сухие палки в траве, погремушки из костей. Хочешь — покажу. Пойдём, полюбуешься на их долгую спокойную жизнь. Пожмёшь им руки.

Ариана отвела взгляд. Промолчала.