Воины сновидений 1

— Имя! — рявкнул я, нависая над ней и брызгая слюной. — Назови имя! Своё! Быстро, мать твою!

— А… Ариана. — Она часто, растерянно моргала. Капли ледяной воды стекали по её подбородку за шиворот. — Ариана Сольвей. Я… я уснула? Марк, я же только на минуточку прикрыла…

— Нет тут никаких минуток, Сольвей! — прорычал я, хватая её за грудки и вздёргивая. — Тут минутка — это вот они! — Я яростно мотнул головой в сторону раскиданных в траве серых тел. — Села прямо! Спина ровно, прижать к стеблю! Будешь клевать носом — я в тебя всё озеро вылью, поняла?

Сандра всё ещё стояла неподалёку. Но и она, каменная, непробиваемая Сандра, держалась уже на честном слове. Я заметил, как она лишний раз судорожно перехватила древко копья побелевшими пальцами. Заметил, как её стройное тело едва-едва, на долю дюйма, качнулось вперёд. И тут же выровнялось.

— Слух тяжелеет, — сказала слепая глухо. Словно подслушав мой тревожный взгляд своими мёртвыми глазами. — Будто уши мокрой ватой набили до самого мозга. Я этого места не слышу, Марк. Тут вообще нечего слышать. Звук умирает, не родившись. А когда мне нечего слушать, я… я таю. Теряю форму. Размываюсь. Мне нужен звук. Любой звук извне. Говори со мной. Не молчи долго, прошу тебя.

— Буду говорить, — пообещал я хрипло, подходя к ней ближе. — Буду орать, если надо. Только не садись, Сандра. Сядешь — не встанешь.

И я говорил.

Я открыл рот и молол всякую бессвязную, дурацкую чушь, которая только всплывала на поверхность мутного сознания. Рассказывал про наш смрадный приют. Про то, как мы с Хромым Сидом планировали ночные вылазки и воровали куски колотого сахара с кухни, прячась от надзирателей в мусорных баках. Про огромного, шрамированного, злющего сторожевого кота, которого никто во всём приюте не мог ни поймать, ни прикормить. Любую жалкую ерунду, любые обрывки слов, лишь бы у Сандры был внешний звук, за который она могла цепляться, как слепой за перила над пропастью.

Она слушала. Она мелко, напряжённо кивала каждому моему слову. И пока она кивала — она стояла на ногах.

Мой сорванный, сиплый голос был тонкой, грязной ниткой. И этой ниткой я изо всех своих жалких сил сшивал нас троих, пришивал друг к другу, чтобы мы не расползлись по этой тёплой золотой пустоте поодиночке. Чтобы не потерялись.

Я и сам не садился больше ни на секунду. Я ходил челноком между ними двумя, как злобный надзиратель-маятник. Я тряс Ариану, я кричал, я снова и снова спрашивал имена. Я гонял по кругу проклятые правила, заставляя их отвечать. Я раз за разом, с остервенением резал новые зарубки на гладком зелёном стебле. Я грязными пальцами намеренно лез в собственную свежую рану на руке, раздирая её, пытаясь удержать в кипящей башке хоть одну слабую искру живого, злого, отрезвляющего холода.

Я воевал.

Я честно, до кровавого пота воевал за наши жизни. Изо всех сил, какие у меня ещё оставались в запасе.

И всё равно я проигрывал. Проигрывал вчистую.

Потому что мой враг не имел мускулов, чтобы устать. Врагом было само это бескрайнее пространство, безмерно тёплое и бесконечно терпеливое. Ему абсолютно некуда было спешить. Оно могло ждать вечно. А я — я был из мяса, и я уставал.

Круг за кругом наша перекличка давалась всё труднее, слова выпадали из памяти, путались. Из липкой ваты забвения я выныривал всё позже и позже. Местный уют и комфорт давил сверху ровно, плотно, без малейшей злобы или агрессии. Как тяжёлый, мокрый весенний снег давит на трухлявую крышу сарая.

И эта крыша когда-нибудь неизбежно сложится внутрь с тихим хрустом. А снег этого даже не заметит, просто продолжит падать.

В какой-то очередной заход, между словами про приютского кота и проверкой правил, я снова провалился.

Я не лёг в траву. Я не закрыл глаз.

Я просто сидел на корточках перед озером. В левой руке я сжимал стебель-часы. В правой крепко держал резец. И смотрел прямо перед собой, в светящуюся, бесконечную золотую глубину поля над водой.

И меня там не было. Просто оболочка. Пустой костюм из кожи и костей.

Сколько это длилось — я не знал и не мог знать. Может быть, на один долгий выдох. А может быть, я просидел так неподвижно очень, очень долго.

Очнулся я, как от удара по зубам, от того, что Сандра резко, на надрыве окликнула меня по имени. Дважды. Подряд.

Звук её голоса заставил меня вздрогнуть. Голос у неё был по-настоящему встревоженный, с прорвавшимся наружу страхом — невероятно редкая роскошь для ледяной слепой девочки.

— Марк! Марк, ответь! Ты замолчал. Ты надолго замолчал. Где ты?

Я заморгал, сбрасывая золотую пелену с глаз. Мышцы затекли, как после многочасовой отсидки в карцере.

— Я тут, — сказал я.

Язык во рту ворочался плохо, будто распух и задевал зубы. Голос был скрипучим и слабым.

— Восемьдесят шесть. Я тут. Сандра. Я никуда не делся.

Я медленно опустил тяжёлый взгляд на зелёный стебель в своей левой руке. Мне надо было срочно свериться. Понять, сколько смен мы уже отстояли. Сколько зарубок я успел нарезать. Мне нужно было зацепиться за этот кусок дерева, чтобы осознать, насколько глубоко мы увязли в этом проклятом сладком мёде.

Я стал считать черты.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Я замер. Дыхание остановилось в горле. Я поднёс стебель ближе к лицу, щурясь единственным нормально видящим глазом, и стал считать ещё раз. Очень медленно. Плотно прижимая к каждой вырезанной зарубке грязную подушечку пальца, потому что я отказывался верить собственным глазам.

Пять зарубок.

Я резал четыре.

Я помнил каждую из этих четырёх. Я помнил самую первую, кривую и уродливую, когда у меня предательски дрогнула рука от мысли о стене в доме-храме. Я помнил три следующие после неё — ровные, глубокие, выверенные. Четыре раза я осознанно, с усилием провёл острым резцом по этой коре. Ровно четыре раза. Я готов был поклясться в этом на крови, на чём угодно.

А черт под моим пальцем было пять.

Свежая, пятая зарубка. Глубокая. На её краях ещё топорщилась белая, влажная стружка от свежего надреза.

Я держал эту палку перед глазами, чувствуя, как по спине снова ползёт могильный холод.

Я не помнил, как её резал.