Воины сновидений 1

Я сжал кулаки так сильно, что нестриженые, забитые твердой грязью ногти пробили жесткую кожу ладоней до горячей крови. Злость. Черная, бессильная, слепая ярость на эти проклятые изменчивые области, на слепой жребий, который безжалостно бросил нас сюда подыхать, на собственную ничтожность и слабость. Я должен вытащить их во что бы то ни стало. Я всегда их вытаскивал, из любой, даже самой глубокой задницы. Шевели мозгами, Марк. Давай. Думай, кусок идиота. Ищи щель, ищи выход.

Но в голове непрерывно звенела только гулкая, раскаленная добела пустота. Ни одной здравой мысли.

Тишина внутри нашей тесной норы, так дико и страшно контрастирующая с оглушительным ревом снаружи, вдруг стала заметно плотнее. Она начала физически, словно тяжелая мокрая грязная вата, давить на барабанные перепонки, вызывая подкатывающую к горлу едкую тошноту. Я с огромным трудом поднял тяжелый взгляд на Сандру.

Она больше не сидела ровно, напряженно погруженная в свое прослушивание бушующей стихии. Она медленно опустилась на колени прямо в грязную каменную пыль, низко, почти до самого неровного пола, безвольно свесив голову. Ее худые, обтянутые грязной, порванной на острых локтях походной курткой плечи мелко ходили ходуном. Сначала я с ужасом решил, что она просто сдалась. Что даже ее железная, выкованная годами лишений воля наконец дала глубокую непоправимую трещину, и она просто беззвучно рыдает, смирившись с неизбежным концом. Но тут я увидел ее руки.

Ее длинные пальцы с невероятной, звериной силой глубоко впились в собственные виски. Костяшки побелели так сильно, что казалось, сухая обветренная кожа на них вот-вот лопнет по швам и обнажит белую кость.

— Сандра? — негромко позвал я.

Мой голос предательски дрогнул, жалко сорвался на сиплый писк, с потрохами выдав весь тот животный первобытный страх, который я так старательно прятал глубоко внутри, за привычным фасадом мрачного лидера.

Она не шелохнулась. Ее тело начала бить мелкая, частая, жуткая дрожь. Здесь, в тесной закрытой каменной кишке, густо надышанной нами тремя, было душно, как в заколоченном сосновом гробу, оставленном на полуденном солнцепеке, так что трясло ее точно не от лютого холода. Это было запредельное, почти нечеловеческое напряжение чистой воли. Я ясно видел, как туго натянулись толстые канаты сухожилий на ее худой девичьей шее, как на грязном бледном лбу рельефно выступили и бешено пульсируют синие вены.

Еще какую-то пару минут назад она была полностью раздавлена безысходностью нашей смертельной ситуации. Но сейчас в ее сгорбленной позе появилась неестественная, пугающая до чертиков жесткость закаленного металла. Она резко, дерганым рывком вскинула голову вверх. Ее бледное, измазанное серой пылью лицо исказила страшная маска чистой, незамутненной боли. Глаза были широко, до острой боли в напряженных веках распахнуты, но зрачки сузились в крошечные, колючие черные точки, которые уставились куда-то далеко сквозь шершавый камень потолка норы, сквозь воющую бурю, сквозь саму прочную ткань Сна.

И тут до меня дошло. Волосы на затылке мгновенно встали дыбом, а по спине, несмотря на удушающую жару, медленно прокатился тяжелый ледяной валик липкого пота.

Ее видения. Ее проклятый, сводящий с ума уникальный дар. Дар, за который она каждый раз невероятно дорого платила собственной кровью и кусками своего рассудка.

До этого самого проклятого момента они всегда приходили к ней сами, без приглашения. Накатывали мутной, непреодолимой, сбивающей с ног тяжелой волной, безжалостно выдирали ее из нашего мира, без остатка топили в хаотичных, обрывочных картинах того, что еще не случилось или только могло случиться. Она падала на землю, сучила ногами, страшно хрипела, пока картины будущего жестоко выжигали ей мозги изнутри. Она просто принимала этот жестокий удар судьбы, стискивала зубы и терпела его до конца. Это выматывало ее досуха, выкручивало суставы в немыслимых углах, сводило с ума адскими, слепящими головными болями, но в этом процессе она всегда была лишь покорным сосудом. Пассивным приемником чужой тяжелой воли.

А сейчас… сейчас она пыталась нагло взломать наглухо запертые врата неслучившегося будущего. Она сама лезла голыми руками в раскаленные, перемалывающие кости шестеренки Сна, чтобы своей голой мощью вырвать оттуда ответ на наш вопрос. Это как добровольно вставить голые руки в крутящийся мельничный жернов, отчаянно надеясь остановить тяжелый камень хрупкими костями. Насильно. По своей собственной доброй воле она бросала открытый вызов базовой механике этого мира. Пыталась нагло диктовать Сну свои условия.

— Нет! Стой! — я в отчаянии рванулся к ней, в кровь сдирая кожу на локтях об острые выступы камней, совершенно забыв о ноющей тупой боли во всем теле. В тесном пространстве это было сродни драке в гробу. Я больно ударился плечом о камень, содрал кожу на скуле. — Не смей, дура!

Я намертво, железной хваткой вцепился в ее вздрагивающие плечи. Они горели, как раскаленное в кузнечном горне железо, обжигая мне ладони даже через грубую походную ткань ее куртки.

— Отпусти, — вырвалось из ее напряженного, намертво сведенного судорогой горла.

Это был не ее голос. Абсолютно чужой. Сухой, мертвый, безжизненный скрип трущихся друг о друга тяжелых гранитных плит.

— Ты убьешь себя! — заорал я прямо ей в перепачканное лицо, отчаянно пытаясь поймать ее пустой, расфокусированный стеклянный взгляд. — Отдача порвет тебя на куски! Ты физически не выдержишь этот вес!

Я слишком хорошо, в мельчайших тошнотворных деталях помнил, чем она платила за обычные, спонтанные приходы. Густая темная кровь хлестала из носа, мигрени были такими жуткими, что она долгими часами каталась по грязному полу, воя в голос от боли и слезно умоляя вышибить ей мозги камнем, ее рвало одной зеленой желчью до полного мышечного истощения. Если она сейчас попытается напролом пробить глухой барьер будущего силой своей слабой воли, цена будет в десятки, сотни раз страшнее. Она собиралась добровольно пропустить через свое хрупкое человеческое тело грозу невиданной мощи.

— Мы и так сдохнем, — она резко рванулась в сторону. Ее тело было твердым, как натянутый корабельный канат. Она легко сбросила мои цепкие руки одним коротким движением плеча с невероятной, звериной для ее истощенного состояния силой, словно я весил не больше пустой корзины. В ее мутном взгляде на долю секунды блеснула ледяная, абсолютно безжалостная ясность понимания. — Выхода нет, Марк. Воды нет. Мы не доживем даже до утренних сумерек.