Воины сновидений 1

Сандра находилась чуть поодаль, у самого узкого входа в нашу земляную кишку. Там, где бешеный вихрь снаружи то и дело со свистом забрасывал внутрь колючую гранитную крошку, больно, до крови бьющую по открытой коже лица и рук, оставляя россыпь мелких садин. Сандра сидела, скрестив длинные ноги, напряженная так сильно, что я почти слышал сухой хруст ее натянутых шейных позвонков. Она вытянулась в звенящую, готовую лопнуть от малейшего прикосновения струну. Ее длинные пальцы, тонкие и изящные, несмотря на глубоко въевшуюся под ногти черную грязь, нервно поглаживали колени. Ее голова была чуть наклонена вбок, глаза плотно закрыты. Она слушала.

Пытаться расслышать хоть что-то осмысленное в этом ревущем бесконечном хаосе — все равно что стоять прямо под грохочущим горным водопадом и пытаться услышать, как тихо падает одна единственная капля воды на мокрый камень. Или ловить тихий человеческий шепот в огромном кузнечном ряду, когда десятки здоровенных паровых молотов разом, в едином ритме бьют по раскаленным железным наковальням. Но Сандра упрямо поворачивала голову, меняла угол наклона, изо всех сил цеплялась своим проклятым уникальным чутьем за любой звук в слепой отчаянной надежде вытащить из сплошного оглушительного грохота хоть какую-то тонкую зацепку. Ритм падающих камней. Едва заметную брешь в стене бури. Скрытый безопасный проход в монолитной породе, где ветер дует иначе.

Ее невероятный, отточенный годами выживания слух всегда был нашим главным и самым грозным оружием в этих диких землях. Нашим внутренним компасом в слепых и мёртвых областей. Она ясно слышала то, что было надежно скрыто за толщей сплошного гранита, она безошибочно чувствовала еле уловимое эхо чужих крадущихся шагов за многие мили от нашей стоянки. Она могла по едва слышному звуку осыпающейся с потолка пещеры пылинки с уверенностью определить, какая именно голодная тварь ждет нас за следующим крутым поворотом, и мы всегда успевали тихо обойти ее или грамотно приготовиться к бою. Но сейчас разъяренная буря забивала абсолютно все доступные каналы восприятия. Сплошной бесконечный каменный рев, сводящий с ума гул стираемых в мелкий порошок скал, в котором безнадежно тонули любые тонкие оттенки звука, любое эхо, любая крошечная надежда на спасение. Это была абсолютная, оглушающая глухая слепота для ее чутких ушей.

Я прикрыл глаза, изо всех сил стараясь не обращать внимания на острую болезненную судорогу, которая медленно, но верно и неотвратимо сводила мои левые икры в тугой каменный узел. Мы с тяжелым боем прошли Пески. Выжили там, где другие крепкие, хорошо снаряженные отряды гнили заживо в зыбучих бездонных трясинах. Мы резали глотки залетным мародерам на узком перевале, уходили от огромных песчаных тварей, жрали сырое жесткое мясо пещерных крыс, чтобы просто не сдохнуть от истощения и сохранить силы для следующего шага. И ради чего были все эти мучения? Ради вот этого жалкого, бессмысленного финала в крошечной норе под тоннами сыплющегося камня? Чтобы просто бесследно стать частью этой летучей пыли?

— Ничего, — голос Сандры прозвучал так глухо и надтреснуто, будто кто-то тяжелым кованым сапогом с громким сухим хрустом наступил на мертвую ветку. Ей тоже было невыносимо, до одури больно шевелить распухшим от жажды языком во рту.

Я с усилием разлепил тяжелые, воспаленные от пыли веки. Она медленно, как старый несмазанный ржавый механизм, с усилием повернулась ко мне. В предсмертном, слабом мерцающем свете Арианы глаза Сандры казались бездонными черными провалами, абсолютно пустыми, словно две страшные дыры от пуль в светлой стене.

— Совсем? — выдавил я из себя, болезненно морщась. Боль в разодранном горле вспыхнула так резко и ярко, словно я прожевал горсть битого бутылочного стекла и отчаянно попытался проглотить этот ком всухую.

— Сплошной вой. Камень жрет камень, — она говорила рублено, коротко отсекая каждое слово, чтобы не тратить лишнюю драгоценную влагу. — Ни зарниц. Ни жилки в породе, за которую можно зацепиться ухом. Нас сбросило с пути, Марк. Мы… нигде.

Мы нигде. Звучит как издевательский, окончательный приговор равнодушного судьи перед тем, как на шею осужденного накинут грубую пеньковую петлю. Я попытался криво, привычно цинично усмехнуться, по старой, въевшейся в кровь приютской привычке, чтобы хоть как-то защититься от этой убивающей прямоты. Но подсохшая глубокая трещина на моей нижней губе с треском разошлась еще шире, с острой режущей болью выпустив новую каплю солоноватой густой крови. Я инстинктивно слизал ее, жадно, по-собачьи, словно эта жалкая теплая капля могла чудесным образом спасти меня от тотального обезвоживания. Хоть какая-то влага на мертвом языке.

Пути больше нет. Ориентиров нет. Наш выверенный, тщательно просчитанный до мелочей сложный маршрут, ради которого мы отдали столько своей крови и сил, перечеркнут одним слепым ударом разбушевавшейся стихии. Буря не просто загнала нас под землю, как трусливых мышей в нору, она начисто, без следа стерла саму карту реальности вокруг нас. Уничтожила все безопасные тропы, все известные переходы между стабильными областями, которые Сандра так долго вычисляла и проверяла ночами напролет. Мы были выброшены за борт посреди бушующего океана камня без единого шанса на спасение.

Я потянулся к своей тьме. Осторожно. Медленно. По одной крошечной скупой капле, стараясь не спровоцировать резкий болезненный удар отдачи от своего истощенного до дна резерва.

Тьма была моим уникальным даром, моей второй, более плотной и надежной броней, моим личным демоном, намертво вшитым в вены. Когда я призываю ее, это всегда ощущается так, будто в мою кровеносную систему вместо крови резко заливают ледяную воду. Она дает мне невероятную силу, она позволяет мне ломать твердый камень голыми руками и прятаться в чужих тенях, но она всегда хочет жрать в ответ. Она питается моим страхом, моей злостью, моим живым теплом. Обычно она слушалась меня беспрекословно, послушно стелилась под ноги черным, мягким бархатом, помогала нащупывать спасительные пустоты в глухих скалах, надежно прятала от чужого голодного взгляда хищников Сна.