Страница 176 из 338
Сейчас я бы без раздумий отдал правую руку по самый локоть, дал бы отрубить ее тупым топором за один щедрый, долгий глоток этой самой ржавой казенной дряни. Я бы вылизал грязный сапог любого портового стражника, если бы на дубленой коже осталась хоть крошечная лужица. Я бы согласился на что угодно: пить из зловонной глубокой лужи, в которой мочились портовые бездомные псы, слизывать утреннюю ядовитую росу с поганок, пить собственную теплую мочу, если бы в ней осталась хоть капля спасительной влаги. Но даже потеть я давно перестал. Мое вконец истощенное тело наглухо заперло все шлюзы в отчаянной попытке сохранить остатки жизни. Жажда давно перестала быть просто насущной потребностью тела. Она обрела плотную телесную форму, пустила длинные колючие горячие корни глубоко в гортань и превратилась в отдельную, злобную тварь, безраздельно хозяйничающую внутри моих пересохших внутренностей.
Она туго обмотала язык грубой шершавой шкуркой, превратив его в неповоротливое сухое полено. Язык болезненно распух, заполнив собой почти всю ротовую полость, и теперь каждое крошечное движение челюсти было изощренной пыткой. В самом низу горла надежно поселился раскаленный еж, который больно ворочался своими иглами при каждом хриплом, коротком вдохе. При любой попытке сглотнуть это неповоротливое полено безжалостно царапало воспаленное мягкое нёбо, вызывая острую режущую боль, от которой на глаза невольно наворачивались жгучие слезы. Но слез тоже не было. Глаза были сухими, шершавыми, как растертый прошлогодний лист. Губы потрескались глубоко, до самого красного мяса, покрывшись жесткими черными струпьями, которые я то и дело нервно сдирал зубами, каждый раз чувствуя стойкий, тошнотворный солоноватый привкус старой меди. Моя собственная кровь стала густой, как липкая древесная патока, обжигающе горячей и совершенно не приносила долгожданного облегчения, лишь усиливая накатывающую волнами липкую тошноту. Слюна кончилась еще час назад, а может, и целую вечность назад — здесь, под воющим безжалостным песком, время сдохло вместе с нашими призрачными надеждами на чудесное спасение.
Я скосил воспаленные глаза влево, стараясь не поворачивать натруженную затекшую шею — любое резкое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в затылке, словно в основание черепа медленно вбивали толстый ржавый гвоздь. Ариана сидела там, в самом темном и грязном углу нашей норы, тесно прижав худые острые коленки к бледному подбородку. Ее походная куртка, когда-то добротная, купленная в хорошем магазине, теперь была изодрана в клочья и полностью сливалась с серой грязью каменных стен. Она казалась еще меньше, еще хрупче и беззащитнее, чем обычно, словно колоссальное давление бури за стенами сдавило не только каменные своды укрытия, но и ее саму, пытаясь расплющить в тонкую лепешку, грубо выкачав из нее весь оставшийся воздух. Тень от ее собственных напряженных, низко опущенных плеч накрывала ее с головой. И эти глубокие тени не были просто физическим отсутствием света, как в нормальном мире. На изнанке, на глубине Сна тени всегда голодны. Они живые, они обладают своей хищной волей. Они терпеливо ждут малейшей слабины, чтобы наброситься всем скопом и с жадностью высосать последние крохи тепла из живого тела.
Ее свет — та самая упрямая, чистая и светлая искра, которая столько раз вытаскивала наши глупые задницы из полной безнадеги, — сейчас представлял собой поистине жалкое, разрывающее сердце зрелище. Обычно он горел ровным, успокаивающим ярким пламенем, золотистым и по-домашнему теплым, как летний полдень в нормальном, давно оставленном нами мире. Он надежно отгонял ползучих тварей, он грел наши озябшие, уставшие кости на холодных ночных привалах посреди пустошей. Сейчас это был больной огрызок. Это было даже не свечение, а чахоточный, умирающий намек на то, что мы все еще дышим. Он пульсировал неровно, рвано, с жуткими запинающимися перебоями, как слабое сердце раздавленной тяжелым солдатским сапогом птицы. Тени вокруг нас, безошибочно чувствуя эту очевидную слабину, наглели с каждой минутой. Они извивались, подползали ближе по неровным стенам, мерзко терлись о наши запыленные ботинки, густо сгущались в самых темных углах, то и дело заставляя свет Арианы трусливо отступать на пару пальцев назад, отвоевывая наше крошечное безопасное пространство.
Лицо девчонки покрывала сплошная серая корка спекшейся каменной пыли. Сквозь нее отчетливо темнели две узкие, кривые мокрые дорожки от недавних слез, которые давно высохли, оставив после себя лишь грязные соленые разводы на бледной тонкой коже. Она упрямо, стиснув зубы, молчала. Ее проклятая, намертво вбитая с самого раннего детства выученная вежливость старого благородного дома не позволяла ей выть во весь голос от отчаяния, биться головой о шершавый камень или вслух, от всей души проклинать меня за то, что я повел их этой проклятой дорогой и завел в глухую братскую могилу. Хотя я отлично, в мельчайших болезненных деталях видел, как мелко и часто дрожат ее тонкие грязные пальцы, намертво вцепившиеся в грубую брезентовую ткань куртки, побелев на выпирающих костяшках.
Она никогда не жаловалась на усталость, на холод или стертые в кровь ноги. Она совершенно не умела капризничать или высокомерно требовать, как другие выходцы из ее круга. Она всегда только молча предлагала — свой спасительный теплый свет, свою слабую девичью спину под тяжелый походный рюкзак, свою единственную жизнь ради нашего общего выживания. И сейчас она просто тихо угасала. Покорно, без единого звука упрека или мольбы, и от этого становилось еще страшнее и гаже на душе. Смотреть на нее было физически невыносимо, глаза резало от стыда так сильно, будто в них насыпали толченого стекла. Каждый раз, когда я переводил на нее виноватый взгляд, чувство собственной вины било меня под дых точнее и жестче любого опытного уличного вышибалы, мгновенно выбивая дух. Я торжественно клялся вывести их из Песков. Я, черт возьми, полноправный лидер этой поломанной, собранной с бору по сосенке группы. За мной пошли. Мне безоговорочно поверили. Я с важным видом тыкал грязным пальцем в самодельную карту, уверенно заявляя, что этот маршрут чист и безопасен. Самоуверенный кусок идиота. И вот мы сидим на самом дне глубокой ямы, ждем, пока наши высохшие насквозь внутренности превратятся в сухую пыльную труху, а я не могу предложить им абсолютно ничего, кроме кислого запаха собственной гниющей заживо крови и целой горы бесполезных запоздалых сожалений.