Страница 163 из 338
Я услышал, как фляга перешла из рук в руки. Тихий, металлический лязг о пряжку ремня. Короткий, жадный, сдавленный звук единственного глотка. Только один. Я отчетливо слышал, как Сандра судорожно, с колоссальным усилием сглотнула, силой заставляя себя остановиться, оторвать металл от губ. Она умела контролировать себя лучше любого обстрелянного армейского ветерана. Умела отдавать приказы своему бунтующему телу. Шагать, когда рвутся связки. Остановиться, когда вода касается губ. В сиротском приюте или в штрафбате за такое умение можно было выжить. В областях это умение могло дать нам лишний час жизни. Но сейчас я слышал, как мелко дрожат ее руки, с усилием завинчивая крышку, чтобы передать флягу мне.
Фляга ткнулась мне прямо в колено. Я нащупал её негнущимися, задеревенелыми пальцами. Вмятины на металле нагрелись от наших тел. Я обхватил её обеими руками, сжимая так, словно это была величайшая святыня в мире, отлитая из чистого золота. Осторожно поднёс к лицу. Запрокинул голову, упираясь затылком в пустоту.
Жалкая, противно горячая струйка воды, отдающей ржавым железом, старым потом и горькой пылью, медленно стекла на язык. Она даже не воспринималась как мокрая — она была просто немного менее сухой, чем мой рот. Я силой, едва не вывихнув себе кисти, заставил себя оторвать горлышко фляги от губ прежде, чем звериные, первобытные инстинкты возьмут верх и я выжму из неё всё до последней капли, обрекая остальных на смерть. Тело истошно кричало: «Пей! Пей всё, ублюдок! Это твоя жизнь!», но я опустил руки на колени. Один глоток. Вода неохотно прокатилась по пищеводу крошечным, злым, царапающим комком, оставляя после себя лишь жгучую, издевательскую пустоту.
Я молча протянул флягу влево, в серое пространство. Ариана мягко забрала её из моих рук. Ещё один короткий, очень тихий звук глотка. Воздух со свистом втянулся в её пересохшие ноздри. И тихое, почти торжественное завинчивание металлической крышки по резьбе.
Всё. Пусто. Фляга превратилась в кусок бесполезного железа.
Мы сидели в тишине. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Три глотка — это конец пути. Это финальная линия, жирная черта на песке, за которой начинается медленное, унизительное высыхание заживо.
Обезвоживание в областях — штука предельно коварная, лишенная всякого благородства и книжной романтики. Сначала ты просто перестаёшь потеть. Твоя кожа становится невыносимо горячей и сухой, как старый пергамент, пролежавший на солнцепеке. Потом у тебя начинает раскалываться голова, словно в череп раз за разом удар за ударом забивают железный клин. Потом кровь густеет, превращаясь в грязный кисель, сердце начинает биться тяжелыми, глухими толчками, пытаясь протолкнуть эту патоку по слипающимся венам. А потом ты просто садишься на землю. И больше никогда не встаешь. Твой разум еще жив, он мечется в панике, запертый в черепной коробке, но тело уже стало мертвым куском глины.
Усталость безжалостно срывает все маски и ломает все кропотливо выстроенные барьеры. Когда ты сидишь на чёрном песке, пустой изнутри, как выпотрошенная рыбья тушка, и ждёшь неминуемого, скучного конца, любые светские приличия теряют всякий смысл. Игры в тайны становятся нелепыми и смешными. У каждого из нас в кармане глубоко запрятан свой тяжелый камень. Камень, который гарантированно утянет на дно, если мы каким-то немыслимым чудом выберемся отсюда обратно, в нормальную реальность. Я решил, что пора показать свой. Скрывать его больше не было ни причин, ни сил. Хранить секреты от трупов — занятие для безумцев.
— В реальности, — медленно, растягивая слова, начал я, глядя прямо перед собой, в густое, непроницаемое слепое пятно. Голос предательски дрожал, срывался, но я заставил его звучать ровно и холодно. — Нас бы не пустили ни за какие врата. Нас бы ждала оперативная расстрельная команда прямо на пропускном пункте. Или лаборатория гильдейских исследователей, что гораздо, гораздо хуже и дольше любого быстрого расстрела.
— О чём вы, Марк? — Ариана даже не попыталась скрыть смертельную, давящую усталость в голосе.
Она сидела прямо, чинно сложив руки на коленях, как и положено благородной аристократке на скучном приеме у дальних родственников, но я чувствовал кожей, как тяжело ей даётся эта выверенная поза. Как мелко дрожит её спина от колоссального напряжения мышц, готовых в любой момент отказать.
— У каждого из нас есть то, за что сразу и без лишних разговоров отбраковывают, — сказал я, нервно облизав пересохшие губы. Язык прошелся по ним, как наждачный круг, содрав подсохшую корку крови. — Я кое-что вам должен. Вам обеим. Вы тащили меня на себе, как мешок с дерьмом, хотя могли совершенно спокойно бросить еще на десятом привале и уйти налегке. И вы имеете полное право знать, что именно вы на себе тащите. Какую дрянь вы спасаете ценой своих жизней.
Я сунул правую руку во внутренний, потайной карман одежды. Онемевшие пальцы нащупали крупицы чёрного песка на самом дне. Того самого, что я брезгливо сгреб с земли после убитой нами твари. Острые, неестественно холодные песчинки, колющие кожу. Я вытащил крошечную щепотку, крепко зажав её между большим и указательным пальцами.
— Смотрите внимательно, — сказал я, поворачивая голову вправо и влево так, чтобы боковым, мутным зрением захватить обеих девушек. Я должен был видеть хотя бы их дергающиеся силуэты.
Я вытянул руку прямо перед собой. Раскрыл ладонь. Чёрные крупинки лежали на грязной, изрезанной шрамами коже, едва различимые в тусклом, мертвом свете областей, которого я не видел прямо, но ощущал кожей его тотальную нехватку.
А затем я перестал держать внутреннюю клетку запертой.
Я позволил этому случиться. Перестал волевым усилием сдерживать ту холодную, ледяную, тягучую пустоту, что всегда, каждую секунду моей жизни ворочалась у меня под рёбрами, чуть ниже сердца. Мой вечный долг. Моя личная, персональная мрак, которую я носил в себе, как бродяга носит за пазухой бешеную, кусачую крысу. Я мысленно открыл ей дверь, сбросил тяжелый железный засов.
И она откликнулась. Мгновенно. Хищно.