Страница 162 из 338
Центр моего зрения всё ещё оставался залит непроницаемым мраком, плотным и тяжелым, как просмоленная корабельная доска. Будто кто-то с размаху вбил мне прямо в зрачки по длинному черному гвоздю с широкой шляпкой. Но если я скашивал глаза вправо, до рези в глазных яблоках, до подкатывающей к горлу кислой тошноты — сквозь размытую, плавающую пелену смутно угадывалось тёмное движущееся пятно. Пятно дергалось в такт моим шагам. Куртка Сандры. Я стиснул зубы и скосил глаза влево, преодолевая болезненный спазм мышц шеи. Там тоже колыхалось пятно, чуть повыше, с прямой, как палка, спиной. Ариана.
Мир нехотя возвращался ко мне. Робко, грязно, через заляпанное, мутное стекло замочной скважины, но он возвращался. Это было не зрение хищника, не ясный взор здорового человека, но это было в тысячу раз лучше, чем тот глухой, наглухо заколоченный гроб, в котором я барахтался до этого.
Я ничего им не сказал. Слишком шаткая, тонкая надежда, чтобы делить её на троих. Если я сейчас радостно закричу «я вижу!», а через минуту чернота снова с хрустом захлопнется, как крышка гроба, это убьет наш настрой вернее, чем голод и холод. К тому же, для того, чтобы просто переставлять неподъемные ноги и висеть на их измученных плечах, мне совершенно не нужно было видеть линию горизонта.
Шаг. Шаг. Очередной осточертевший хруст песка.
Ариана остановилась. Внезапно, без всякого предупреждения. Я по инерции сделал еще полшага вперед и всей массой тяжело навалился на её плечо, едва не впечатав девушку лицом в грунт. Она выдержала мой вес. Колени её заметно дрогнули, подломились, но она чудом не пошатнулась.
— Пятнадцатый привал, — её голос звучал так, словно она долго и вдумчиво жевала сухой степной камыш. Бумага, с усилием трущаяся о шершавый камень.
Выученная, насмерть вбитая розгами вежливость старого дома никуда не делась. Она всё ещё держала осанку и правильный тон, но сквозь фасад старинного дворянского воспитания уже явственно, как сочащиеся кровью раны, проступали глубокие, уродливые трещины предельной усталости. И глухой, затаённой, ядовитой злости на весь этот неправильный мир, в котором не было мягких перин, расторопных слуг с подносами и горячей ванны. Она не истерила. Аристократов учат умирать так же правильно и эстетично, как и держать серебряную вилку за обедом. Видимо, в их особняках есть отдельный предмет — изящное подыхание в пустошах.
Мы рухнули на песок. Одновременно, словно кто-то перерезал невидимые нити, на которых мы болтались. Никто не заботился о том, чтобы расстелить походные плащи, выровнять площадку от крупных камней или найти место помягче. Я просто разжал непослушные пальцы и грузно осел вниз, скрестив ноги. Отпустил их одежды. Кисти рук мгновенно свело судорогой от долгого, непрерывного напряжения — пришлось силой разгибать скрюченные пальцы левой руки правой рукой, с противным хрустом ломая болезненный спазм.
Вокруг стояла мёртвая, тяжелая, звенящая в ушах тишина. В этой проклятой богами степи не было ни единого звука, кроме нашего собственного хриплого, рваного дыхания. Воздух казался густым, плотным от невидимой пыли. Он царапал воспаленные лёгкие при каждом вдохе, оседал на зубах мерзким скрипучим налетом, намертво забивал ноздри. Каждая попытка втянуть в себя воздух превращалась в маленькую пытку.
Я услышал шорох плотной ткани, сухое шуршание кожаных ремней. Затем тихий, пугающе громкий в этой пустоте звякающий звук откручиваемой крышки.
Фляга. Металлическая армейская фляга. Наш единственный бог на сегодня, которому мы были готовы исступленно поклоняться, разбив лбы в кровь.
Ариана потрясла её.
Звук был по-настоящему страшным. Никакого обнадеживающего бульканья. Никакого тяжелого плеска воды, обещающего жизнь и спасение. Внутри пустого металлического нутра что-то коротко и глухо ударилось о стенку. Раз — и всё. Жалкая капля. Может, две. Слёзы жадного ростовщика.
— Вода в дно, — ровно констатировала Сандра. Её голос донёсся откуда-то справа. Без надрыва. Без истерики. Простой, голый факт, острый, как разделочный нож мясника.
Я осторожно повернул голову. Размытое, подрагивающее серое пятно её фигуры сидело на песке, ссутулившись, намертво обхватив колени руками. Она смотрела куда-то в никуда, в бесконечную черноту перед собой.
— Сколько? — спросил я. Мой собственный голос неприятно испугал меня самого. Скрежет заржавевшей, давно не смазанной дверной петли в заброшенном склепе.
— Три глотка, — ответила Ариана.
В её тоне не было ни паники, ни мольбы, ни отчаяния. Только сухая, жестокая, безжалостная арифметика областей. Математика выживания, где остаток всегда неотвратимо стремится к нулю, а цена малейшей ошибки — твой собственный высушенный на ветру труп.
— Если быть предельно аккуратными.
Три глотка. Не каждому из нас. Всего три глотка на всех. На три пересохшие глотки, в которых давно обосновалась колючая проволока.
Это не утолит жажду. Это не вернёт силу дрожащим мышцам, не прочистит затуманенные мозги. Это просто жалкая подачка бунтующему организму. Она лишь смажет пересохшие, трескающиеся до крови пищеводы ровно настолько, чтобы мы могли прохрипеть в этой темноте ещё пару часов перед тем, как окончательно свалиться в черный песок и стать его питательной средой. Я чувствовал, как распухший язык мгновенно, намертво прилип к шершавому нёбу от одной только мелькнувшей мысли о влаге. Горло сжалось болезненным спазмом. Пустой желудок скрутило тугим узлом.
— Пейте, Марк, — хрипло сказала Ариана.
Я боковым, изувеченным зрением уловил, как размытое светлое пятно её руки протянуло флягу в мою сторону. Прямо ко мне. Она никогда не просила для себя. Всегда предлагала первой. Идиотская, самоубийственная, неискоренимая гордость старой крови, вбитая гувернерами вместе с правилами этикета за столом. Даже сейчас, когда её собственные губы наверняка потрескались до черных кровавых корок, а в горле стоял колючий ком из пыли.
— Сандра первая, — выдавил я, с трудом отталкивая её руку тыльной стороной грязной ладони.