Воины сновидений 1

Глава 26. Клятва трио

Шаг. Правая нога уходит в вязкое крошево. Вытянуть её, превозмогая тупую, ноющую боль в забитом мышцами бедре. Перенести вес всего тела. Шаг. Левая нога. Хруст. И снова этот проклятый хруст.

Считать шаги — верный способ окончательно свихнуться, но если я перестану это делать, то просто забуду, как ходить. Говорят, если преисподняя всё-таки существует, там обязательно варят грешников в огромных чугунных котлах с кипящей смолой под заунывные монотонные хоралы. Брехня полная. Смола стоит приличных денег, дрова нужно рубить топором до седьмого пота, а котлы — регулярно скоблить от накипи и пригоревшего мяса. Настоящий ад предельно дешев в обслуживании. Там просто заставляют идти вслепую по бескрайнему чёрному песку. Часами. Сутками. Вечность.

Ты идёшь, намертво, до побелевших костяшек вцепившись одной рукой в жёсткую ткань одежды Сандры, другой опираясь на хрупкое, острое плечо Арианы, и чувствуешь себя самым бесполезным, тяжелым и никчемным куском мяса во всех обозримых областях.

Всю дорогу по этой проклятой, выжженной степи я был тем, кто ведёт. Я был глазами, ушами и единственным чутьём нашего крошечного, чудом уцелевшего отряда. Человеком, которому, по большому счету, никто никогда не был нужен. Суверенное государство с населением в одного озлобленного жителя: сам себе казна, сам себе армия, сам себе трибунал и расстрельная команда у грязной кирпичной стенки. А теперь меня вели за ручку сквозь непроницаемую, густую, как деготь, черноту. Слепого, беспомощного и отчаянно тяжелого.

Я болтался между девушками, как плохо завязанный мешок с сырой требухой, сбивая им ритм шага и заставляя тратить последние, выскребенные со дна крохи сил на то, чтобы я не рухнул мордой в этот вечный песок. Свои глаза я по глупости отдал местной темноте по долговой расписке с открытой датой, и она пока совершенно не спешила возвращать долг.

Мы шли. Точнее, шли они, а я тупо переставлял ноги, как деревянный болванчик, чувствуя, как с каждым неловким движением сухожилия под коленями натягиваются до предела, готовые лопнуть с мерзким звуком, словно перетянутые струны паршивой трактирной лютни. Ботинки набрали в себя столько жесткого песка, что казались отлитыми из свинца. Каждый подъем стопы давался с таким невероятным трудом, будто я вытягивал ноги из густой, засасывающей болотной топи.

Слепота — это вовсе не когда вокруг просто темно. Темно бывает ночью в казарме, когда ты лежишь на жесткой казенной койке и смотришь в потолок, точно зная, что там, наверху, есть подгнившие балки, сырость и пыльная паутина. Темно бывает в карцере приюта, когда тебя запирают за драку с надзирателем, и ты сидишь на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Но даже там, в этой темноте, всегда есть объем. Там есть пространство, которое можно пощупать руками, углы, в которые можно забиться спиной, сквозняк, который можно поймать горячей щекой.

Слепота областей — это совершенно иная тварь. Это когда мир сжимается до размеров твоего собственного черепа, а снаружи, за стенками кости, остаётся только монотонный, сводящий с ума хруст песка под чужими подошвами и сухой, мертвый запах пыли. Ты заперт в костяной коробке наедине со своими мыслями, и, видит бог, это исключительно дерьмовая компания. Мысли у меня всегда были паршивыми, а теперь они ещё и начали откровенно отдавать кислятиной скорой смерти.

Я вцепился в левый рукав Сандры так, что у меня свело фаланги пальцев. Ткань ее куртки намертво задубела от въевшегося пота и пыли, превратившись в грубый наждак, стирающий кожу на моих руках. Сандра шла ровно, без рывков, экономя каждое движение своего тела, как старый солдат, отмахавший пешком полстраны на одних сухарях и злой воле. Слева моя ладонь тяжелым грузом лежала на плече Арианы. Аристократка была значительно ниже ростом, и мне приходилось сутулиться, чтобы не стаскивать её назад своим весом. Её плечо под моей рукой казалось острым, до звона напряженным камнем. Она дышала тяжело, с влажным присвистом, но упрямо не сбавляла шаг.

Они не жаловались. Ни разу за эти бесконечные часы слепого хода. Ни одного упрека, ни одного тяжелого вздоха о том, что без меня, без этой стопудовой колоды на шее, они ушли бы вдвое дальше и быстрее.

Меня это бесило. Злило до скрипа зубов. Жалость к себе — дрянное чувство, годное разве что для завсегдатаев дешевых портовых пивных, но чужое благородство, когда ты висишь на нем мертвым грузом, давит еще сильнее, размазывая остатки твоей гордости по черному грунту. Я бы предпочел, чтобы они в голос ругались. Чтобы Сандра зло огрызнулась на то, как я оттягиваю ей рукав вниз, сбивая ей дыхание. Чтобы Ариана прошипела сквозь зубы, что я в очередной раз отдавил ей ногу своими неповоротливыми ботинками, и пообещала высечь меня на конюшне, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Но они молчали. Только хруст, хруст, хруст. И мое собственное сиплое дыхание, царапающее пересохшую, как старая подошва, гортань.

Но где-то между четырнадцатым и пятнадцатым привалом — хотя я мог сбиться со счета еще пару остановок назад, когда мозги начали откровенно плавиться от жажды — случилось нечто.

Это началось не как божественная вспышка света, разрывающая небеса, или внезапное чудо исцеления. Здесь, за вратами, чудес отродясь не бывает, бывают только временные отсрочки приговора, за которые всё равно придётся платить собственной кровью. Просто глухая, ватная чернота перед моими глазами начала медленно линять по краям. Словно старая, дешевая краска на отсыревшем холсте стала покрываться густой сетью мелких трещин и отслаиваться кусками, обнажая грязную, замызганную серость изнанки.

Сначала я решил, что это конец. Что от чудовищного обезвоживания, крайней усталости и боли мой собственный высыхающий мозг начал рисовать жалкие галлюцинации на внутренней стороне век, пытаясь развлечь меня перед тем, как окончательно отключиться и сдохнуть в пыли. Я моргнул. Больно, словно под веки щедро, от души сыпанули битого стекла. Слезы не выступили — в теле просто не осталось ни капли лишней влаги для такой роскоши. Но когда я открыл глаза снова, серая, дрожащая муть по периферии никуда не делась.