Воины сновидений 1

Это не я, великий хозяин и повелитель стихии, решал, сколько она возьмёт за свои услуги. Решала только она. Я мог только жалобно просить: накрой нас, спрячь нас, проведи мимо зубов. А цену она назначала сама, по своему неведомому, хищному тарифу, и драла эту цену вперёд, даже не интересуясь, есть ли мне чем сегодня платить.

Свет у Арианы был устроен по-другому. Он был скупой, капризный, но честный, как старый солдат. Что в нём есть накопленного — то и выстрелит, вспыхнет и согреет. А на нуле, если сил нет, он просто не загорится, и это видно сразу, без обмана и лукавства. Темнота была устроена не как честный магазин. Темнота была как прожжённый приютский ростовщик с блатными замашками. Тот всегда даст в долг ещё и ещё, потому что точно знает: должник с крючка никуда не денется, придёт время — отдаст всё, вместе с кровью и душой.

На пятьдесят пятом шаге Сандра наконец резко остановила нас.

— Всё. Дорога пустая. Камень чистый. Гаси.

И я с невыразимым облегчением разжал невидимые пальцы разума. Я отпустил.

Темнота мгновенно сошла с нас. Она стекла с моих плеч, стекла с рук девочек обратно в степь, в свою родную, ровную чёрную ночь, из которой я её так неосторожно выдернул. Она унесла с собой и неподъёмную тяжесть купола, и тот спасительный ледяной холод, что держал нас надёжно спрятанными от чутких тварьих носов.

Как только натяжение спало, мои ноги подкосились окончательно. Я бесформенным мешком осел в мягкий песок прямо там, где стоял. Сандра молча опустилась рядом на корточки, так и не выпустив моего запястья. Ариана тяжело села с другого боку, со стоном привалившись к холодному камню.

Мы сидели втроём. Живые. Посреди чёртовой степи, которая только что должна была с гарантией нас сожрать, переварить и выплюнуть обглоданные кости. Сидели и молчали, потому что на слова не осталось ни сил, ни воздуха в лёгких, ни эмоций. Рядом тяжело, с хрипом, рвущим грудь, втягивала воздух Ариана. Сухим, воспалённым горлом надсадно сглатывала пыль Сандра.

Живые. Все трое. У нас получилось.

Я сидел, привалившись спиной к скале, и покорно ждал, когда вместе с ушедшей в песок темнотой ко мне вернётся зрение. В прошлый раз, ночью, оно вернулось. Сначала по краю, потом мутным, серым размывом, но к утру я уже видел почти нормально.

Я часто моргнул. Чернота.

Моргнул ещё раз, с силой потер глаза грязным кулаком здоровой руки. Та же абсолютная, давящая на мозги чернота. Ровная, густая, без единого просвета по краям. В ней не плавало ни серого пятна, ни тусклой тени от далёкой зарницы на веках. Я не видел даже зарева тех молний, к которым мы так отчаянно шли. Я поднёс раскрытую ладонь к самому лицу, едва не касаясь носа — и не увидел ладони. Я повернул голову туда, где, по моим расчётам, должен был сверкать шторм, наш единственный маяк и ориентир в этой бескрайней степи, — и не нашёл даже его бледных всполохов. Мир был мёртв для моих глаз.

Не вернулось.

Я раздвинул веки пальцами левой руки — может, они просто слиплись от пыли и пота и я сижу тут с закрытыми глазами, как последний дурак? Нет, открыты. Глаза открыты настежь, а чернота сидит глубоко внутри. Прямо за веками. В самом мозгу.

Я ждал ещё. Двадцать глухих ударов сердца. Тридцать. Полсотни. Я до боли вслушивался в собственные ослепшие глаза: ну давай, прорежься, затеплится ли хоть по краю серое, проскочит ли хоть искра света. Не затеплилось.

Темнота, которую я так легко и с облегчением отпустил обратно в степь, своё с собой забирать не стала. Она оставила себе мои глаза в качестве законного залога. И не сказала, когда мне их выкупать.

Я стоял на пустой каменистой дороге. За спиной у меня остались девять смертоносных тварей. Впереди лежал долгий, изматывающий путь к грозовому фронту. А я не видел ни того, ни другого. Тьма взяла моё зрение в уплату за три спасённые жизни и пока отдавать не спешила. Отдаст ли она его к утру, к завтрашнему привалу, через год или не отдаст уже никогда — об этом она мне докладывать не сочла нужным.

Сразу я девочкам ничего не сказал. Старая приютская привычка сработала раньше разума: никогда не показывай, где у тебя уязвимое место, где у тебя пусто. Я упёрся здоровой рукой в колено, сделал независимый вид, что встаю сам, шагнул вперёд с привычной уверенностью — и тут же, как слепой котёнок, с размаху ткнулся больным плечом в торчащий камень, которого в упор не видел. Едва не сел обратно в песок, нелепо взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие.

— Ты не видишь, — сказала Сандра.

Она это не спросила. Она это констатировала. Она всю свою жизнь слышала, как ходит слепой человек; она знала эту неуверенную, осторожную поступь на себе, по своим собственным набитым шишкам.

— Не вижу, — коротко признался я. Врать дальше было бессмысленно и глупо.

Сандра помолчала. Лицо её, насколько я помнил, всегда оставалось непроницаемым. Потом она заговорила — буднично, ровно, совершенно без той липкой жалости, которую я так ненавидел. Тем же самым сухим, спокойным голосом, каким сообщают, что вода во фляге на исходе.

— Вернётся, — отрезала она. — Ты зрячим родился. Твоё тело своё помнит, и привычку видеть оно держит крепко. Это не моё увечье, не навсегда.

Она шагнула ближе, поймала мою руку в темноте, привычно и уверенно устроила её у себя на плече. Поудобнее. На долгую, трудную дорогу, которая нам ещё предстояла.

— У меня такой привычки не было, мне и возвращаться было некуда, — добавила она так же спокойно. — А ты потерпи. День потерпи, может, два. Поведу пока тебя. Должна же я тебе хоть раз вернуть должок.

Вернуть. Я усмехнулся про себя разбитыми, солоноватыми от крови губами. За те четыре крошечных глотка воды на страшном венце. За ту флягу-доверие, которую я ей протянул. Слепая девчонка собиралась вести слепого парня через смертельную степь и на полном серьёзе считала это справедливой уплатой по долгу, которого я с неё никогда не брал и брать не собирался.

С другой стороны раздался шорох осыпающихся камней. Ариана подошла молча. Она не стала перекидываться словами, не стала задавать неудобные вопросы, которые наверняка жгли ей язык. Она просто взяла меня за левую, висящую плетью руку — не за ремень на поясе, как раньше, а за саму руку. Как берут того, кто совершенно беспомощен и кого теперь ведут.

Дочь света не спросила, что это была за вязкая, пугающая тьма вокруг нас. Не сейчас. Для этого будет время потом. Она просто переложила мою безвольную ладонь себе на плечо — точно так же, как я сам перекладывал её ладонь сотню раз до этого, когда вёл их обеих через кошмар.