Воины сновидений 1

Мимо прошло что-то огромное, невероятно тяжёлое и абсолютно беззвучное. Я не слышал стука его когтей о камни, не видел даже размытого силуэта, я только всей кожей лица, каждой открытой порой понял: рядом прокатилась близкая, стылая, плотная волна воздуха. Она разила сухой пылью, застарелой кровью и гнилой мертвечиной. Тварь прошла плотной, массивной тушей, в полушаге от моего левого плеча — и сгинула в ночи.

Она тяжело брела через проход по своим тёмным, звериным делам, пересекая нашу невидимую тропу. И не учуяла трёх живых, потных людей, замерших в шаге от её морды. Нас троих здесь для неё просто не существовало. Мы были начисто стёрты из её хищного мира.

Мгла держала намертво. Свои деньги она отрабатывала честно.

Я не дышал, казалось, целую вечность, пока Сандра наконец не разжала сведенные судорогой пальцы на моём запястье. Моё сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, отбивая пулемётную дробь о больные рёбра, что я всерьёз испугался — не услыхали бы эти живые локаторы хотя бы его стук?

Не услыхали. Твари не охотились на стук чужого сердца, им нужен был голос, открытый крик, явный звук страха. Мой страх, к счастью, оставался абсолютно беззвучным.

На самой середине дуги, когда мы миновали уже четверых, меня едва не сломало пополам.

Воспалённая боль в теле и растянутый свод над головой тянули из меня жилы в две разные стороны разом. Воля, на которой всё это хлипкое сооружение держалось, поползла по швам, затрещала, как старая, гнилая парусина на штормовом ветру. Темнота начала стремительно истончаться. Я чуял это всем своим вывернутым наизнанку нутром — по дальнему краю, там, у массивных спин последних сидящих тварей, она теряла густоту, становилась прозрачной, рыхлой.

И ровно в этот самый гибельный миг Сандра шепнула, едва шевеля сухими губами:

— Стой. Сейчас зарница.

Она, слепая от рождения, и безмолвным зарницам вела точный, безошибочный счёт. Она знала их неумолимый ход наперёд, впитала этот ритм вместе со страхом.

— На счёт три встанет. Держи свою тьму, Марк. Слышишь? Держи её.

На счёт три. А мой спасительный купол уже тёк сквозь пальцы, как ледяная вода. Порвись он сейчас, дай он слабину на вспышке — и нас всех троих высветит ослепительно белым светом. В двух жалких шагах от тварьей зубастой морды. И тогда конец.

Держать мне было больше решительно нечем. Рук нет — они отнялись от дикого напряжения. Глаз нет — они пустые и мёртвые. Ноги дрожат крупной дрожью и не держат веса тела. Резерв был пуст до самого дна.

У меня осталась только одна злость. Та самая, густая, чёрная приютская злость на собственную паршивую, невезучую жизнь, на всех самодовольных надзирателей и на этот проклятый, несправедливый мир. Злость, на которой я только и выгребал из всех передряг всегда, когда остальные ломались, сдавались и начинали жалко скулить.

Я вцепился этой яростью в расползающийся на лоскуты купол так, как вцепляются ободранными в кровь пальцами в острый край обрыва, с которого уже срываются в пропасть. Я рванул его обратно к себе, рыча про себя: стой. Не смей течь, тварь. Рано. Рано, я сказал.

Тьма недовольно огрызнулась в ответ. Она заломила новую, космическую цену за это сверхусилие. Ещё долю невыносимой боли, ещё кусок моей угасающей жизни, бери в долг, парень, после сочтёмся, счётчик тикает.

И я взял. Взял не глядя в условия договора, не торгуясь, скрипя зубами от простреливающей рези в голове, лишь бы этот чёртов шатёр над нами не порвался.

Степь полыхнула во второй раз.

Купол выдержал. Он стал втрое тоньше, чем нужно, он стал хрупким и прозрачным, он ходил ходуном и дрожал от напряжения, натянутый на одной лишь моей жгучей ненависти к поражению — но он удержал свет. Резкий белый свет зарницы прошёл по его верхушке, бесплодно скользнул по краям, и ни одна из сидящих каменными изваяниями тварей не повернула массивной морды в нашу сторону.

Зарница медленно, словно нехотя, села. Степь снова утонула в привычной спасительной ночи. Тьма вокруг нас жадно напилась с меня свежей платы и снова загустела, став надёжно непроницаемой.

— Прошли вторую линию, — выдохнула Сандра, и я впервые услышал в её ровном, сухом голосе крошечную каплю облегчения. — Третья уже дальше. Пошли. Ещё немного.

Это ободряющее «ещё немного» тянулось дольше, чем вся наша предыдущая дорога от самого каменного венца. Каждый новый, неверный, шаркающий шаг тьма отмеряла мне новой, непомерной платой. За шаг — долю боли, за долей — ещё долю накатывающей дурнотной слабости. Я шёл всё медленнее, постоянно спотыкаясь, волоча за собой и этот проклятый тяжёлый купол, и собственное, ставшее чужим, ослепшее тело, и двух уставших девчонок, которые на самом деле уже просто волокли меня на себе, из последних сил не давая упасть лицом в песок.

Кровь из разорванной руки и из прокушенной губы текла непрерывно, но я её больше не замечал. Тепло и тепло, пусть течёт, лишь бы ноги шли. Я держался за один только Сандрин голос. В этом новом, абсолютно чёрном, лишённом привычных ориентиров мире он остался единственной вещью, которая была прямой, надёжной и безусловно верной.

Полсотни шагов темноты — это и был весь мой натянутый купол, вытянутый от края до самого края. И в эти жалкие полсотни шагов помещалась вся смертоносная живая дуга тварей, перекрывших нам проход к жизни.

Я упорно отсчитывал шаги про себя, еле шевеля разбитыми губами. Считать было куда легче, чем чувствовать, как по частям разваливается тело. Тридцать шагов. Тридцать пять. Сорок.

На сорок пятом шаге Сандра потянула меня за запястье резче, куда увереннее.

— Прошли. Они остались за спиной. Ещё чуть-чуть… не отпускай свою… что там у тебя. Не бросай пока, рано.

Я тащил этот истончившийся купол ещё с десяток бесконечных шагов. Тащил через силу, на одном только тупом упрямстве, хотя тьма уже бесцеремонно драла меня изнутри острыми когтями и нагло просила всё больше. За каждый лишний, страховочный шаг она непреклонно требовала ещё долю, ещё плату моей измученной плотью.

Вот именно тогда, под невыносимой тяжестью этого растущего долга, я и дочеканил до конца ту здравую мысль, что зародилась во мне ещё вчера и которой вчера я так и не осмелился дать чёткого имени. Дал сегодня. Здесь.

Правило шестое: тьма всегда даёт в долг. Но счёт ведёт исключительно она.