Воины сновидений 1

— Точно, — сказала она ровно. Без истерики, без надрыва. Она не видела их, она их знала. Каждой открытой порой кожи, каждым волоском на руках. — Люди тяжело дышат, когда ждут, я их слышу издалека. В приюте я всегда слышала, кто за дверью стоит с ремнём. Эти не дышат. Их не услышу, пока они не двинутся с места. Камень под лапой скрипнет, песок зашуршит, если кто переступит. Сейчас — никто. Сидят. Глухо сидят.

Беззвучные. Слепые к нашему животному страху. Абсолютно терпеливые, как сама смерть, которая никуда не торопится. Они перекрыли нашу единственную дорогу к спасению и ждали своего часа. Твари всегда умели ждать, пока полностью сядет внутренний свет у загнанной добычи, пока она не выдохнется окончательно, — а теперь им и ждать-то было нечего: свет у нас сел сам. Резерв был пуст, как дырявый карман нищего. Мы были выпиты до дна. Они держали проход мёртвой хваткой и знали своим тёмным инстинктом, что рано или поздно мы пойдём вперёд, прямо на них. Идти нам больше было некуда, только в их распахнутые пасти.

Я думал быстро, лихорадочно, обгоняя стук собственного пульса, потому что времени на долгие, обстоятельные размышления у нас не оставалось. С каждой проходящей секундой моя правая рука щедро отдавала прожорливой степи кровь, капля за каплей, а отбитое колено наливалось свинцовой, неподъёмной тяжестью, обещая скоро вовсе перестать сгибаться. Если я простою здесь ещё минут десять — я уже никуда не пойду. Просто сползу по камню и останусь лежать, глядя в чёрное небо, пока они не придут за мной сами.

У любого степного зверя, который в ночной охоте бьёт по зрению, который всецело полагается на эти жуткие, мертвенные вспышки света в проклятой пустоши, есть только одна уязвимость: его надо обмануть именно зрением. Лишить его главного козыря, выбить стул из-под ног. Сделать так, чтобы на короткий, решающий миг, когда всё вокруг вспыхнет белым, он нас просто не увидел. Увидеть нас он мог только на вспышке зарницы — когда всё вокруг заливает резкий, контрастный свет, прорисовывая каждую мелкую трещину, и каждая песчинка отбрасывает резкую, чёрную тень. Значит, надо было сделать так, чтобы на этой вспышке нас там не было. Стереть нас с картины. Вырезать тупыми ножницами из самой реальности.

И, проклятье, мне было чем это сделать. От одной этой мысли внутри всё похолодело.

Непроглядность. Та самая чужая, стылая, тяжёлая непроглядность, что пришла ко мне вчерашней ночью, когда я в горячке валялся на полу каменного укрытия. Она умела гасить свет. Я проверял это, я играл с огнём: она гасила серый, тусклый отлив дверного проёма, она жрала слабый зарничный отблеск, не давая ему проникнуть внутрь — я пробовал тянуть её тайком, пока девочки спали тревожным сном. Я знал её горький, земляной вкус. Если я накрою нас этой темнотой, как плотным, непроницаемым шерстяным одеялом, как толстым куполом, зарница пройдёт поверху, скользнёт по её гладкой, жадной спине, а мы останемся внутри, в абсолютно чёрном пятне. Пятне, что фасеточный тварий глаз не возьмёт, потому что для них там будет просто кусок ночи, пустота, дыра в пространстве, которую их примитивный мозг попросту проигнорирует, решив, что там ничего нет.

Был только один критический, зубодробительный изъян в этом гениальном плане выживания. Накрывать пришлось бы всех нас. Не из дальнего тёмного угла, прячась, воруя крохи ночи и экспериментируя в одиночку, пока никто не видит, а здесь, в открытую, на глазах у спутниц, держа их за руки.

Непроглядность шла только по живому касанию. Я понял это ещё в ту самую первую ночь, когда она впервые потекла у меня по дрожащим пальцам, холодная, как мертвая вода из глубокого подземелья. Это значило, что через мои руки она неминуемо накроет и Сандру, и Ариану. Они её увидят. Они её почувствуют своей кожей, до костей. Они узнают.

Вот тут меня и приморозило к холодному камню. Жар от воспалённой раны мгновенно сменился ледяной испариной, пробившей спину.

Вчера, стоя над горкой остывающего чёрного песка — всего, что осталось от убитой мной твари, — я дал себе слово. Твёрдое, нерушимое. Я железно поклялся, что они никогда не узнают. Ни Сандра, с её безошибочным, звериным чутьём на любую нездешнюю, неправильную дрянь, ни тем более Ариана, правильная до мозга костей дочь старшего дома, воспитанная на торжественных гимнах свету. Я всю свою сиротскую жизнь болтался как мусор в грязной проруби, никому не нужный, кроме тяжёлых на руку надзирателей, готовых за любую провинность отвесить подзатыльник, и вот только-только обрёл своих. Первых по-настоящему живых людей, которым моя прожжённая, битая шкура была не безразлична, которые не бросили меня подыхать в придорожную грязь, когда имели на то полное право. И я собирался до гробовой доски прятать от них то, за что меня непременно, без жалости сожгут на площади.

Ночь — это стихия кошмаров. Всякий знает это с колыбели, это вбивают в детскую голову вместе с алфавитом и первыми молитвами. Тот, кто правит ночь, кто зовёт её из щелей и заставляет служить себе, тот — кошмарник. А разговор с кошмарниками у праведных, чистых людей короткий: их жгут на городских площадях без суда, без нудного следствия и лишних разговоров. И каждый случайный прохожий почитает за благо, за святой долг подкинуть в жаркий костёр вязанку сухого хвороста потолще. Потому что все истово верят, от оборванных нищих в сточных канавах до разодетых князей в высоких дворцах, что именно кошмарники по ночам отворяют врата, через которые в наш мир лезет смерть.

Покажи я им эту послушную тьму сейчас — и всё. Конец истории. Я перестану быть Марком, злым, ироничным и живучим парнем, который таскал их на своей спине через смертоносную пустошь, который делил с ними последний глоток воды. Я в ту же секунду стану тем самым безымянным ужасом, чем пугают непослушных детей на ночь. Монстром. Чудовищем во плоти. Врагом, от которого нужно бежать сломя голову, пока он не выпил твою бессмертную душу.

А не покажи я им её — и проводить их будет некуда. Мы гордо, с чистой совестью шагнём в проход, вспыхнет зарница, и девять беззвучных, глазастых монстров разорвут нас на куски ровно за три удара сердца. И нас проведёт мимо них только она. Проклятая, отторгаемая миром ночь.

Я подержал этот выбор в себе. Один долгий, мучительный, сдавленный вдох. Воздух царапнул горло сухой пылью, оставив привкус железа и отчаяния. Я медленно выдохнул и принял решение.