Воины сновидений 1

Глава 25. Поводырь

Кровь из правой руки уже не капала. Она текла. Не лениво, не скупыми, случайными каплями, как какие-нибудь жалкие полчаса назад, когда я ещё наивно надеялся, что обойдётся малой кровью и мы проскочим. Нет, теперь она шла густо, тяжело и безостановочно. Тёмная, горячая влага пропитывала грубое сукно куртки, противно скользила по разодранному запястью, собиралась в липкие, быстро стынущие лужицы на ладони и срывалась с дрожащих пальцев на сухой чёрный песок пустоши. Я каждой нервной клеткой чувствовал её пульсирующее, уходящее тепло, её тошнотворную тяжесть и понимал одну простую, кристально ясную вещь: копьё этой рукой я больше не подниму. Даже если от этого прямо сейчас будет зависеть моя шкура.

Великолепно. Просто великолепно. Истечь кровью посреди проклятой степи — так себе финал длинного дня.

Лубок, который мы с девочками кое-как, впопыхах и с глухой руганью сладили на крыше каменного убежища, не выдержал. Он жалобно хрустнул и сорвался на первом же крутом спуске с каменной гряды, когда я неудачно дёрнул плечом, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Грязная тряпка, оторванная от подола Арианы, размоталась, наспех стянутая рана от рваных когтей десятой твари раскрылась по новой, обнажив пульсирующее красное мясо, и теперь жила своей злой, дёргающей жизнью, совершенно отдельной от меня. Как будто к плечу прибили ржавыми гвоздями голодную крысу, и она с хрустом грызла кость при каждом моём неловком шаге. Я стиснул зубы так, что скрипнуло в ушах.

Левая рука, избитая, отсушенная чужими тяжёлыми ударами до самого плечевого сустава, бесполезно висела на перевязи, словно чужая. Колено, которое я так некстати и глупо подвернул, прыгая в кромешной степной темноте с одного острого, торчащего как зуб камня на другой, стреляло тупой, ноющей болью при малейшем переносе веса. Из всего богатого арсенала, которым в этом неласковом мире принято драться насмерть и отстаивать своё право на следующий судорожный вдох, у меня оставались только короткий железный резец, криво заткнутый за солдатский пояс, да дурное приютское упрямство. А упрямством, как доподлинно известно каждому, кто хоть раз в жизни выходил за безопасные городские ворота, девятерых не берут. Даже если очень вежливо попросить и низко снять шапку.

Девять монстров сидели поперёк нашей дороги. Девять литых, тяжёлых, созданных для убийства туш.

Я их не видел прямо сейчас. Очередная белая зарница над степью только что мигнула, беззвучно разорвав небо, и погасла, оставив нас в глухой, чернильной, хоть ножом режь, темноте, — но моя память услужливо, до режущей боли в глазах, держала их расстановку. Они легли ровной, безупречной дугой, выдерживая идеально одинаковые промежутки, растянувшись от одного отвесного каменного лба до другого. Перекрыли всю доступную ширину скалистого прохода, словно на параде. Тот самый лощёный Эрик, или кто там ими на самом деле командовал из-за кулис, дёргая за ниточки, расставил их предельно грамотно, без единой бреши. Словно по хорошему военному учебнику, если бы такие ещё остались в этом мире после того, как всё полетело к чертям. Чтобы обойти эту молчаливую живую цепь, нужно было лезть на голый, отполированный ветрами гладкий камень. Камень, по которому эти твари ползают свободно, быстро и с нескрываемым удовольствием, а мы, с нашими перебитыми ногами и отсохшими руками, просто скатимся по нему им прямо в раскрытые зловонные пасти, как перезрелые яблоки с ветки. Чтобы вернуться — нужно было идти назад, на Эриковы меченые шесты, в ту самую жуткую, стягивающуюся петлю, из которой мы только что чудом, на одних голых зубах и везении, вырвались. Возвращаться туда было всё равно что добровольно засунуть голову в петлю и попросить выбить табуретку.

И была ещё одна незначительная, мелкая деталь, которая делала картину окончательно законченной, придавая ей привкус хорошей шутки висельника. Вода. У нас оставалось ровно три крошечных, скупых глотка на раскалённом дне железной фляги. Три глотка тёплой, отдающей жестью влаги на троих полумёртвых людей. Даже если бы мы вдруг разом спятили и решились на немыслимый многомильный крюк в обход всей каменной гряды по сухой безводной пустоши, нам не хватило бы этой влаги и на треть пути. Я бы просто тихо лёг от жажды на этот чёрный хрустящий песок задолго до того, как мы обогнули бы скалы. Сухое, забитое пылью горло уже сейчас стягивало так, что больно было сглатывать собственную слюну. Губы потрескались и кровоточили при малейшем движении.

Назад нельзя. В обход нельзя. Наверх не залезть, силёнок не хватит даже подтянуться. Сквозь — девять зубастых, голодных глоток, которые только и ждут, когда мы сделаем первый неуверенный шаг в их заботливые объятия.

Замечательный расклад. Просто высший сорт. Можно смело продавать билеты на первые ряды. Просыпаться с полным ртом грязного песка и без единого, даже самого крошечного шанса дожить до утра — так себе начало карьеры сновидца.

Я постоял, тяжело прислонившись здоровым плечом к холодному, шершавому камню, лихорадочно, до скрипа в висках прикидывая, нельзя ли просто проскочить в потёмках, на дурака. Между зарницами пустошь делалась черна, хоть оба глаза выколи. В такой плотной, густой, осязаемой пальцами черноте мы, если ступать тихо, след в след, не дыша и не звеня пряжками, могли бы пройти у них под самым носом и остаться незамеченными. Слиться с пейзажем, стать бесплотными тенями среди теней. Но у местных проклятых зарниц был свой непреклонный, въедливый ход. Они полыхали ровно, ритмично, как медленный пульс огромного, больного зверя, через строго равные отрезки времени. И следующая ослепительная белая вспышка неминуемо встала бы над степью ровно в тот момент, когда мы пересекали бы центр этой живой клыкастой дуги.

Она встала бы — и безжалостно высветила нас посреди девяти. На голом, ровном месте, где негде спрятать даже спичку, не то что троих человек. Без камня за спиной, к которому можно прижаться в последнем рывке, без единого укрытия и без света в руках, которым можно было бы ударить по их глазам. Мы стояли бы там, как дешёвые мишени на ярмарке, беспомощно зажмурившись от слепящего света, только вместо призовых пряников нам бы просто откусили головы. За один долгий, смачный хруст. Хуже сценария не придумаешь, даже если посадить за большой стол сотню лучших умов с чернильницами и велеть им составить план идеального самоубийства.

— Сандра, — шепнул я, с трудом глотая сухую, колючую пыль, осевшую на губах. — Точно ничего? Никакой щели, никакого зазора между ними? Ну не могли же они лечь прямо монолитом.