Воины сновидений 1

Смотрители двинулись вдоль проходов. У каждого в руке — тускло блестящая склянка темного стекла и стеклянная пипетка-палочка. По одной жирной капле на язык. Койка за койкой. Ряд за рядом. Сапоги мерно скрипели по кафелю проходов: скрип-шаг, скрип-шаг. Где-то совсем рядом судорожно всхлипнул и вдруг разом затих Пит — проглотил. Где-то дальше ровно, как заведенный метроном, бубнила свою считалку Сандра.

Мальчишка за два ряда от нас запаниковал и выплюнул каплю на подбородок. Смотритель, ни на секунду не меняясь в казенном лице, просто навалился на него, жестко зажал ему нос двумя жесткими пальцами и дождался рефлекторного глотка. Вытер липкие пальцы о казенное полотенце. Конвейер поехал дальше. Сбоев тут не терпели.

Перед нашим, четвертым рядом этот конвейер на минуту застопорился. Веллер спустился по гудящим железным ступеням с мостков и медленно пошел вдоль коек сам. Без склянки в руках, просто глядя на нас сверху вниз. Я лежал не шевелясь и видел краем глаза, как он останавливается у некоторых детей на один лишний, долгий удар сердца. Будто что-то невидимое взвешивал в них, приценивался. Возле моей койки он не остановился ни на долю секунды. Скользнул пустым взглядом по грязному бинту на правой руке, по номерку на груди, по моему лицу — и пошел дальше, к Питу. Не знаю, что именно он там в нас взвешивал. Но я искренне надеюсь, что для его весов я весил невыносимо скучно.

Надо мной, заслонив синий ночник, остановился молодой смотритель. Совсем пацан, с тонкой, торчащей из жесткого воротника цыплячьей шеей; на жестяной бляхе у ворота — «Ланге». Склянку он держал обеими руками, очень бережно, словно она могла взорваться. И я успел заметить, что у него самого губы абсолютно серые, бескровные. Им тут, по эту сторону, наверное, тоже несладко живется — каждый день укладывать в ряд по четыреста живых детей и знать заранее, сколько из них больше никогда не встанет с этих белых простыней.

— Рот, — глухо сказал он.

Я открыл. Густая, темная капля сорвалась со стеклянной палочки и тяжело упала мне на корень языка.

Вкус был чудовищный. Полынь, перетертая зола и что-то третье, чему я не знал имени, никогда не пробовал в этой жизни и искренне хотел бы не знать впредь. От этого третьего, безымянного вкуса по горлу мгновенно прошел ледяной холод. И этот холод не остановился на языке — он прошипел вниз, упал в гортань, прожег грудь и рухнул куда-то глубоко в живот.

— Сладких снов, — сказал смотритель заученной, бесцветной скороговоркой и сразу шагнул к следующей койке.

Я хотел зло съязвить ему вслед насчет того, какое тут всё сладкое. Не успел. Рот уже онемел, язык превратился в кусок дерева.

Синие газовые ночники под куполом начали гаснуть. Волной, ряд за рядом, как задуваемые сквозняком свечи. Щелчок — темнота. Щелчок — темнота. Я с трудом повернул отяжелевшую, словно налитую свинцом голову вбок. Сандра лежала лицом ровно вверх, ее бледные губы всё еще беззвучно шевелились, отсчитывая цифры. Темнота неумолимо дошла до ее ряда. Накрыла ее. Потом дошла до моего.

Свет кончился. Падение пошло внутрь.

Это невозможно внятно объяснить тому, кто никогда не падал в области. Это не падение вниз, в яму, не прыжок с крыши. Жесткая койка, спертый воздух зала, впивающиеся в грудь кожаные ремни, спящие дети вокруг и весь огромный, каменный, давящий Дом Первого Сна вдруг резко свернулись, съежились и с невыносимым свистом втянулись в крошечную черную точку у меня под ребрами. И я с беззвучным воем полетел в эту ледяную точку следом за ними.

Я летел очень долго. Времени там не было, оно исчезло вместе со светом. Летел так долго, что успел забыть, как меня зовут. Потом вспомнить с дикой паникой. Потом забыть снова — и вот на этот раз испугаться уже по-настоящему, до животного визга, которого не было слышно. Потому что вместе с моим именем из головы начало стремительно, как вода сквозь пальцы, уплывать всё остальное. Город Лоден. Лицо Брама. Лица приютских. Запахи. Всё растворялось в ревущей пустоте.

Восемьдесят шесть, отчаянно сказал я сам себе в этой темноте. Держись за чертово число, раз имя так легко скользит сквозь пальцы. Восемьдесят шесть. Лоден. Приют. Фишка на шнурке под бинтом. Восемьдесят шесть.

Цифра почему-то держалась в пустоте гораздо лучше, чем имя. Запомним и это. Пригодится.

А потом был удар. Ужасный, выбивающий дух удар спиной обо что-то твердое и беспощадное.

Я судорожно вдохнул воздух, пытаясь протолкнуть его в сжатые легкие — и рот мгновенно наполнился сухим, ледяным песком.

Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца.

Я отплевался, давясь кашлем, проморгался и кое-как сел, обхватив руками трясущиеся колени. И сразу понял: что-то не так. Сильно, страшно не так.

Сандра в вагоне рассказывала сказки про желтую пустыню под палящим белым солнцем. Желтую. А подо мной лежал песок черный, как сажа из дымохода, мелкий и скользкий. Я зачерпнул горсть — песчинки беззвучно потекли сквозь пальцы, не оставив ни следа на коже, только тянущий могильный холод. Над головой висело серое, плотное, как мокрый грязный войлок, небо — без солнца, без луны, без единой звезды. От него шел ровный мертвенный полусвет, которого хватало ровно на то, чтобы видеть шагов на полсотни вокруг и ясно понимать: смотреть тут совершенно не на что. Черные уродливые барханы до самого горизонта. И тишина. Такая глухая, такая полная, что в ней было слышно, как тяжело и гулко стучит мое собственное сердце, отдаваясь в ушах.

Ни столба света. Ни огней. Ни людей. Ни единой живой души во всей этой бесконечной черной могиле.

«Держитесь людей», — говорил мудрый старый Веллер. Охотно, господин смотритель. Покажите мне хоть одного, и я вцеплюсь в него зубами.

Холод добрался до меня на третьем вдохе — тихий, подвальный, терпеливый. Он не бил наотмашь, как мороз на площади у вокзала, а по-хозяйски втекал под казенную робу и устраивался под ребрами надолго, вымораживая кровь. Я обхватил себя за плечи и стал ждать утра. План был так себе, прямо скажем, но другого у меня не водилось: если есть ночь, рано или поздно должно быть и утро. Когда рассветет — станет видно дальше, и я обязательно придумаю, куда идти.