Страница 11 из 338
Я не стал с ним спорить. Пусть дурачок думает, что стоять на краю пустой пропасти босиком — это называется «хорошо». Хотя кое-что терять у меня всё-таки имелось. Себя. Я к себе за двенадцать лет своей паскудной жизни успел довольно сильно привязаться. Больше-то привязываться было решительно не к кому.
Где-то далеко в задних рядах высокий, срывающийся девчачий голос монотонно считал вслух. Она была уже на четвертой сотне. Сандрина наука, которой она щедро делилась в вагоне, разошлась как зараза по эшелону, а теперь и по всему залу. Я криво усмехнулся в темный потолок: полкняжества сегодня заснет, испуганно считая овец или числа. Может, в этом и правда что-то есть — когда голова до краев занята дурацким счетом, ей просто некогда и нечем бояться.
Но у меня голова была занята совсем другим. Я лежал, вжатый тугими ремнями в матрас, и сухо, по-деловому прикидывал, что именно можно унести из сна.
Это ведь были не пустые детские мечты, это железный закон врат: что крепко держишь при себе в кулаке на выходе — то твое по праву. Настоящие Ходоки только этим и живут. Грезный янтарь, сонная сталь, иногда — белая, звенящая кость тамошних тварей. Всё это они приносят оттуда, из-за грани, и на лоденской теневой бирже за одну крошечную щепоть прозрачного янтаря барыги дают больше, чем наш Брам получает жалованья за целый год каторжного труда в приюте. Понятное дело, Первый Сон — это вам не промысел матерых Ходоков. Дети на вводе не охотятся, они выживают. Они выносят оттуда дай бог самих себя в одном куске. Но разговоры про «дай бог унести ноги» — это разговоры для тех слабаков, у кого есть что-то или кто-то, кроме себя. У меня не было.
Мой личный план был прост, как выстрел в упор: упасть в области, дойти до столба света, не сдохнуть по дороге, проснуться с открытым даром и забрать у княжества свои законные двести крон. А вот если по дороге совершенно случайно подвернется что-то ценное, что плохо лежит — я должен вцепиться в это зубами, донести до точки пробуждения в сжатом кулаке и разжать пальцы уже здесь, на этой самой жесткой койке, при куче свидетелей.
Скромные, приземленные планы — мои самые любимые. Потому что они иногда сбываются.
По залу тем временем шла своя тихая, жуткая жизнь перед обрывом. Кто-то тонко, по-щенячьи плакал, уткнувшись лицом в жесткую подушку, и кожаные ремни мелко вздрагивали в такт его рыданиям. Кто-то задыхаясь шептал обрывки молитв — без имен богов, как молятся теперь везде после Слияния: «кто слышит там, услышь и спаси». Двое смотрителей у дальней стены деловито сверяли свои часы. Карманные серебряные — с большими настенными. Настенные — с песочными колбами на столах. Над четырьмя сотнями связанных коек висел необъятный купол, а где-то там, под гранитным полом, если верить россказням старого Веллера, лежали древние, обжитые врата, ждущие свежего мяса.
Я попытался живо представить себе эти врата под полом. Не вышло. Воображение у меня сугубо приютское, приземленное, практичное: оно отлично умеет представлять горячую мясную похлебку, печку с красными углями и драку в подворотне. А дальше этих понятных вещей у меня в голове начинается густой серый туман.
На железных мостках, нависающих прямо над центром зала, появился человек. Старший смотритель. Немолодой, сухой и длинный, как жердь, с тусклым серебром на форменных погонах. Веллер, почти благоговейно зашептали в рядах те, кто собирал слухи. Легенда. Тридцать лет на вводах. Он подошел к перилам, оглядел сверху четыреста коек с детьми без всякого выражения на лице — точно так же кладовщик пересчитывает кубы дров на зиму. И заговорил. Голос у него был негромкий, скрипучий, сухой, но идеальная акустика купола разнесла каждое слово до самого последнего, шестого ряда:
— Партия, слушать меня внимательно. Повторять не буду. Под этим залом лежат врата. Старые. Обжитые. Через них в области прошли многие тысячи до вас. Капля подведет вас к их краю, а дальше врата возьмут вас сами — хотите вы того или уже нет. Здесь, на этих койках, ваши тела пролежат три ночи. Там, за гранью, для вас пройдет гораздо больше времени: неделя, у иных счастливчиков — две. Что именно там будет — увидите сами. Рассказывать об этом запрещено уставом, да и мало толку вам сейчас от этих бабьих рассказов. Ваша задача — запомнить всего три вещи. Первое: это не ваш сон. Вы там не хозяева. Ходите в нем осторожно, как в чужих гостях. Второе: держитесь людей. Каждой спины. Кто там остается один — тот не жилец, каким бы ловким и храбрым ублюдком он ни был. Третье: на горизонте вы обязательно увидите столб света. Идите прямо к нему. Не сворачивая. Дойдете до него — проснетесь здесь, на этой самой койке, и при удаче получите дар. Не дойдете…
Он оборвал фразу. Не стал договаривать. В этом не было никакой нужды: четыреста связанных детей в синем полумраке договорили это «не дойдете» про себя. Каждый сам. Каждый со своим ледяным ужасом в животе.
— Вопросов не задавать, — рубанул Веллер. — Капля очень горькая. Глотать сразу, не держать во рту.
Вот и весь великий инструктаж. Потрясающе. Тридцать лет опыта на вводах — и всего три жалких правила: не наглей в гостях, жмись к толпе, топай к свету. Либо там, по ту сторону, всё до идиотизма просто, либо эти правила всё равно никому ни хрена не помогают выжить. Я бы не задумываясь поставил всё на второе. Но ставить мне, увы, было совершенно нечего, кроме собственной шкуры.
Пока смотрители внизу деловито разбирали из ящиков склянки, в огромном зале повисла особенная, звенящая тишина. Та самая тишина, в которой четыреста человек изо всех сил стараются дышать как можно ровнее и тише, чтобы не привлекать внимание смерти. Я лежал, смотрел в купол и против воли думал про легкие сосновые гробы. Я не хотел про них думать, честно. Они думались сами. Семь штук вывезли отсюда в прошлом году, старшие говорили. Их выносили из Дома через те же самые кованые ворота, у которых сейчас стоит родительский табор с дымящими котелками. И та женщина в съехавшем красном платке с носками, наверное, точно так же стояла там в прошлом году. Или будет стоять в следующем.
Потом я заставил себя подумать про нашего Брама. Про его тяжелый взгляд и это его: «девятерых заберу». Брам органически не умел врать детям — у него лицо для этого слишком рубленное и тяжелое, всё сразу видно. Значит, он в это верил.
Ладно, мысленно сказал я сам себе. Отставить гробы. Дойти до светового столба. Не помереть по дороге глупой смертью. Забрать свои двести крон. По пунктам план выглядел вполне выполнимым — если, конечно, не вчитываться в мелкий шрифт примечаний.