Возрождение Легенды

Хозяйственные выходы четвёртой степенью разрешены. Насосная номер три стояла в трёх километрах за кромкой, куда с четвёртой хода нет.

Эдуард Павлович вызвал меня через час и держал разнарядку в руке, когда я вошёл.

— Этой строке шестнадцать лет, — сказал он вместо приветствия. — Её писали, когда пояс кончался в семи километрах от стены и насосная стояла снаружи. Потом пояс подвинулся, а формулировку не тронули. Вы приехали шесть дней назад и нашли в ней дырку, которой местные не видят. Зачем вам туда?

Врать смысла не было: вечером он всё равно сравнит с рапортом.

— Мне нужно, чтобы мои выходы кто-то считал. Пластина меня не берёт, остаются люди.

— Честно и глупо. Там четверо за полгода, Григорий Андреевич.

— Поэтому я и говорю с вами, а не иду тайком.

Он повертел ручку и поставил подпись под строкой.

— Два условия. Вы сопровождение, а не боец: довести партию и вернуть её целиком. Старший выхода — мастер Сафронов, и слушаетесь вы его. — Он подвинул мне вторую бумагу. — И норма: целитель придаётся. Свободный у меня один, поедет Волков. Ему туда тоже нельзя, и его туда тоже некому не пустить.

До меня дошло не сразу.

— Вы отправляете в двенадцатый обоих свободных.

— Я отправляю ремонтную партию к насосу, который качает воду на весь южный периметр, — сказал Эдуард Павлович. — И у меня сегодня хорошее настроение. Не портите его вопросом, кто ещё будет в двенадцатом в это же время.

Наташа сидела на полу у печки, поджав ноги, и штопала мою куртку.

— Скажешь слово — брошу в огонь, — сказала она, не поднимая головы.

— Я молчу.

— Ты не молчишь, ты стоишь и думаешь. Это громче. — Она откусила нитку. — Четвёртый день в двух комнатах, Гриша. Куртка — последнее, что меня тут держит.

— Выйди в город другим лицом.

— Один раз, — сказала она, и в поднятых глазах было почти веселье. — А дальше во дворе на Знаменской будут знать, что у Жарова живут двое. Через неделю про вторую спросит квартальный, а ещё через неделю — не квартальный. Лицо меняется за пять секунд, память двора не меняется.

Она отложила куртку и потянулась к бумагам, лежавшим рядом стопкой.

— Зато я считала. В наличии семьдесят три человека, на секторах и постах двадцать шесть, а остальные девять отделений одиннадцатую неделю сопровождают казённые грузы. — Она положила лист на пол лицом вниз. — Груз не указан, разнарядка подписана «за начальника снабжения», а кто такой начальник снабжения, в бумагах нет. Есть только «за».

Я сел рядом на пол.

— Я завтра в двенадцатый.

Она молчала, и я слышал, как в печке идёт тяга.

— С кем?

— Ремонтная партия, четверо, и целитель. И где-то там же будет обход Чистовой.

— Обход Чистовой, — повторила она и взяла куртку обратно, отыскивая второй разрыв, на локте. — Возвращайся, ладно? Я тут никого не знаю, и мне не у кого будет спросить, где тебя искать.

— Завтра меня пускают по дырке в старой бумаге, и это один раз, — сказал я. — Дальше без состава не выпустят. Старший с допуском, целитель, заявка на всех сразу. Целителя, может, уговорю. Воронов подпишет как инструктор. Старшая есть, если захочет подписать.

— Сколько вас выходит?

— Четверо, считая меня.

Она положила куртку на колени и стала смотреть в открытую дверцу печки.

— У меня в подкладке лежит набор, — сказала она. — Паспорт, справка о даре, шесть печатей, и всё настоящее: в Канцелярии такие делают на случай долгой работы, мне сделали три. Имя чужое, лицо к нему тоже чужое, и держать его я могу сутками.

— Ты говорила, что тебя в этом городе нет.

— Говорила. — Она собрала иголки в жестянку и закрыла крышку. — Пока меня нет, меня и не ищут. Впишусь в заявку — встану фамилией в подшивке, а читают её человек десять по должности и ещё двое сверх того. Обратно я уже не спрячусь.

— Тогда не вписывайся.

— Надо. — Она сунула жестянку в карман. — Утром напишу тебе имя на бумаге, отдашь старшей вместе со всем остальным. Про лицо не объясняй никому.

Грузовик вышел в шесть, в темноте, и на воротах нас держали, пока сверяли фамилии.

Ремонтников было четверо. Старшим шёл Сафронов — лет пятидесяти, в брезенте, с руками, которые не отмывались, — и трое при нём, двое совсем без дара. Волков сел последним и всю дорогу молчал, держа сумку на коленях.

За воротами дождь кончился разом: капли перестали бить по брезенту, и стало слышно мотор. Я откинул полог.

Дорога шла между домов, которые стояли целыми и пустыми: штукатурка выгорела до серого камня, стёкол нигде не осталось, в окнах обрывки занавесок. Трава по обочинам стояла сухая и жёлтая, и её было много: она росла тут всю зиму, потому что зимы тут не было.

Тепло начиналось от земли. Через десять минут я расстегнул воротник, через пятнадцать снял тулуп и всё равно сидел в поту.

— Первый раз? — спросил Сафронов, не отрываясь от своей бумаги. — Пить будете по моей команде. Захочется вам через час, а к вечеру заболит голова, и это у всех.

Насосная стояла на протоке, в двух километрах за домами: приземистое бетонное здание, три трубы в воду, четвёртая — под землю. Вокруг площадка, поваленный в двух местах сетчатый забор и коллекторный люк у угла.

Сафронов открыл машинный зал, и через минуту оттуда пошёл ровный низкий гул. Работали они три часа вместо часа с четвертью: колесо прикипело к валу. Его грели, били медью, поливали, грели снова, и Сафронов ругался тихо и однообразно.

Отделение Чистовой пришло с востока в начале десятого. Катя шла первой, за ней Гладков и Тюрин из смены Никитина, а четвёртым тащился парень, который всё время оглядывался.

Катя увидела меня и остановилась метрах в десяти.

— У тебя четвёртая, — сказала она. — А это три километра за кромкой.

— В сопровождении хозяйственной партии, — сказал я. — Строка восемнадцатая, разнарядка подписана вчера. Хочешь — прочитаю наизусть.

Она подошла ближе, и злости в ней оказалось меньше, чем я ждал, а растерянности больше.

— Я тебе сказала не соваться.

— Ты сказала не геройствовать. Я и не собираюсь: моё дело довести и увести. — Я кивнул на машинный зал. — Мы тут ещё часа полтора. Колесо прикипело.

Катя посмотрела мимо меня, на насосную, потом на люк у угла площадки, и лицо у неё изменилось.

— Полтора часа, — повторила она. — Плохо.

— Почему плохо?

Она не ответила и пошла к люку.

Она обошла его по кругу, присела и положила на бетон рядом с крышкой левую ладонь — не правую — и держала долго.