Возрождение Легенды

— Тёплый, — сказала она.

— Здесь всё тёплое.

— Крышка тёплая снизу. — Катя поднялась и вытерла ладонь о штаны. — Слушай, второй раз объяснять не буду. Я в этом секторе третий раз. Во второй я зашла оттуда, откуда они якобы идут, и там след был один, а вышло их шесть. Тут коллектор от старой ТЭЦ. Он уходит в аномалию, внизу тепло и темно, и они там сидят. Лезут наверх на шум.

Я посмотрел на насосную, где третий час шёл гул и стук меди по стали.

— Ты это писала?

— Три рапорта. Первый вернули не по форме, два ушли, — сказала Катя. — Ответ приходил один: сведения не подтверждаются, коллектор осмотрен и заглушён в позапрошлом году. Заглушку я видела в июле. Она лежала рядом с люком, отдельно.

Гул в машинном зале пошёл выше, сорвался и пошёл снова.

Катя оглянулась на своих.

— Гладков, Тюрин — к люку. Полотно поднимать сразу, команды не ждать. Ты, — это парню, который оглядывался, — стоишь у машины и не двигаешься с места вообще.

— А мне что делать? — спросил я.

— Ничего. — Она сказала это в сторону, мимо меня. — У тебя четвёртая. Вмешаешься — попадёт в рапорт, и тебя выкинут из города, а меня следом. Старшая в секторе сегодня я.

— А если не вмешаюсь?

— Тогда, может, никто и не полезет, — сказала она и пошла к люку.

Она успела сделать четыре шага.

Крышка не откинулась вверх, как ждали все четверо. Её отвело в сторону снизу, вместе с куском бетона вокруг горловины, и это было первое, что пошло не так.

Из горловины вышло сразу три. Они были меньше вчерашних, вытянутее, двигались быстро, и по площадке от них пошёл жар, от которого сухая трава у сетки занялась сама.

Гладков поднял полотно на метр правее, чем надо, — по крышке, а не по горловине. Первая тварь прошла краем.

Тюрин достал её водой в бок, оттуда пошло с шипением, и она устояла и завертелась на месте.

Вторая пошла вдоль стены насосной.

Третья — на машинный зал, где стучала медь.

— Полотно! — крикнула Катя.

Дальше в четыре секунды случилось то, чего не ждал никто.

Из машинного зала показался Сафронов — внутри стоял гул, крика он не слышал. Вторая тварь была от него в шести метрах и повернулась на движение. Катя была в двадцати, и между ними лежала горловина, из которой вылезала четвёртая.

Я вмешался.

Первый кусок бетона — от разбитой горловины, размером с голову — я утяжелил и пустил ей под опорную лапу, и она клюнула мордой в площадку. Второй лёг ей в основание черепа сверху.

Сафронов сел там, где стоял.

Он был жив, но левое предплечье и левую половину лица у него обварило жаром, который идёт от шкуры на расстоянии, и рубаха прикипела.

— Волков! — крикнул я. — Забирай его в зал!

Он не спросил ничего: добежал, взял Сафронова под мышки и поволок спиной вперёд — силы в нём было немного, — и всё-таки дотащил.

Катю четвёртая встретила в горловине. Она била кувалдой сверху, когда тварь выносила плечи, и вбивала её обратно, и на третьем ударе бетон вокруг лопнул и осел.

Третью взял Гладков у самых дверей машинного зала — со второго раза, полотном, и вбил её в стену. Ту, что вертелась после воды, добил Тюрин.

А потом из осевшей горловины поднялось то, ради чего они все и лезли наверх.

Она была вдвое крупнее вчерашней и шла верхом. Передние лапы были длиннее задних, она поднималась на них, разворачивая грудь, и трещины на груди стояли открытыми постоянно, и от неё несло так, что воздух над площадкой пошёл волнами.

Гладков ударил первым и поднял полотно правильно. Полотно она прошла.

Тюрин дал воду. Вода не дошла — испарилась в метре.

Катя пошла на неё сбоку, и тварь достала её плечом, и Катя улетела на сетку забора и не встала сразу.

Каналы у меня были полны, и из всего, что во мне лежало, годилось одно. Орудие я не позвал по той же причине, по какой не звал вчера.

Я взял её за трещину.

Аспект Крови я пустил в левую ладонь перед касанием — в кожу, слоем, — и кровь вышла из-под ногтей и легла поверх коркой, и приняла на себя то, что должно было принять мясо. Я вошёл пальцами в трещину на груди, рванул на себя, раскрывая её шире, и правой вложил внутрь кусок бетона — движением.

Тварь дёрнулась и попыталась сложиться на меня всей массой.

Я убрал плечо и утяжелил её сам — втрое, на полсекунды, на то время, пока она переносила вес, и она рухнула, не дойдя.

Потом я её добивал, и это оказалось долгой работой.

Когда всё кончилось, я стоял над ней на коленях и не мог разжать левую руку.

И в эту секунду дар потянулся.

Он потянулся сам, без меня, как тянулся к белым сгусткам над мёртвыми.

Только белого над ней не стояло. Стояло тёмное, рваное, низкое, расползающееся по бетону, и дар пошёл к нему, и внутри у меня двинулось знакомое до отвращения — то, с чем когда-то вошло Сокрытие.

Он не дотянулся. Каналы были пусты, тёмное расползлось и ушло в землю, и на площадке осталась мёртвая туша.

Я сидел рядом и дышал.

Дома дар этого рода назывался Абсолютным поглощением, и название я носил в голове как украшение: механики за ним не стояло. Механика лежала передо мной. Дару всё равно, человек перед ним или скотина; он спрашивает одно: есть ли что взять. У этой было, а вчерашних шестерых я не почувствовал вовсе.

Искать дар у зверя здесь никому не придёт в голову: дары в этом мире не переходят, на том стоит сословие. Я поднялся. Левая ладонь наконец разжалась, и корка сошла с неё вместе с верхним слоем кожи.

Катя поднялась от сетки сама, до того как я успел к ней подойти. Постояла, потрогала правое плечо и выругалась тем словом, каким ругался над колесом Сафронов.

— Сколько? — спросила она.

— Пять. Три ваши, две мои.

— Шесть, — сказал Гладков от горловины. Он стоял, держа полотно поднятым, и заглядывал вниз. — Тут ещё одна, придавленная плитой. В счёт её не возьмут, но она есть.

В машинном зале Волков резал рубаху на Сафронове. Ожог был плохой, кожа на предплечье сходила лентами, и Сафронов лежал молча и смотрел в потолок, и я видел, чего ему это молчание стоит.

— Руку сохраню, — сказал Волков, не оборачиваясь. — Лицо тоже, но левый глаз три дня будет не видеть, и это правильно. Мне нужна вода, полчаса и чтобы никто не разговаривал.

— Полчаса у нас нет, — сказала Катя от дверей.

— Тогда у него не будет руки.

Она посмотрела на него, потом на площадку, где горела трава, и махнула Тюрину закрывать горловину.

Полчаса у нас было.