Возрождение Легенды

Дальше считалось само. Ограду держат двое караульных в смену, значит в сутки их шесть, значит рядом есть помещение, где спят остальные четверо. Чтобы вынести или испортить содержимое трёх корпусов, нужно время; чтобы получить время, нужно снять караул; чтобы снять караул и никого при этом не убить — а убивать солдат я не собирался, — нужны те, кто умеет брать человека тихо и не ломать его.

Минимум семь. По-хорошему девять.

У меня был один. Он умел рвать канаты и держался полторы минуты.

Проверка пришла в тот же вечер и началась не с меня.

Полигон Академии открыт для всех курсов с шести до девяти, и в эти три часа там стоит очередь: на восемь площадок приходит человек сорок. Я пришёл к семи и очереди не увидел. Люди стояли полукругом у четвёртой площадки и смотрели.

В середине были двое.

Одинаковые, коротко стриженные, лет по девятнадцать, оба в форме без нашивок курса — серой, какую выдают тем, кто учится за казённый счёт. Один держался за левое ухо. Второй стоял перед ним и разговаривал с человеком в хорошем пиджаке.

Серую форму я до этого видел четыре раза. Наследование тут простое: у двух одарённых родителей ребёнок одарён всегда. Вся трудность в том, где взять двух одарённых родителей. Их на империю немного, и они наперечёт — родовые да защитники, которые стоят при аномалиях, — и женятся они столетиями друг на друге. У простолюдина ребёнок с источником родится редко, а до Академии дойдёт почти никогда. Его некому заметить, некому подготовить и нечем платить за подготовку — на уездный отбор являются мальчишки, которые до этого не держали в руках ничего, кроме вил, и проигрывают тем, кого учили с семи лет.

Так что двое серых на восемьсот человек — это не бедность. Это статистическая случайность, которая ходит по коридорам и всем мешает.

— Площадка занята, — сказал человек в пиджаке.

— Она была свободна.

— Она занята, — повторил он и сделал шаг. — Ты плохо слышишь или плохо понимаешь? Полигон для одарённых. Ты понимаешь, что это значит?

— Я одарённый.

— Ты серый, — сказал пиджак, и полукруг засмеялся. — Одарённый — это отец, дед и прадед. А ты случайность, которую записали в ведомость и одели за казённый счёт.

Дальше он ударил — с шагом, в корпус, поставленно.

Второй близнец принял удар грудью, не отходя, и не упал. Я это отметил: принять такой удар и не сложиться пополам можно либо от большой крепости, либо от большой злости.

Он был зол. Он пошёл вперёд без всякой техники, и ему тут же разбили губу, а потом ещё раз, и он всё равно шёл, и стало ясно, что кончится это плохо и очень скоро.

Тут я и обнаружил у себя проблему.

Такое останавливают одним движением: шаг, захват за локоть, поворот кисти наружу. Полторы секунды, и человек садится сам. И это сделал бы не первокурсник.

Я стоял и считал секунды, и каждая из них была отвратительна. Потом я вышел в круг и сделал всё плохо.

Я толкнул пиджака в плечо. Тупо, двумя руками, без всякого умысла. Он развернулся ко мне, и я успел заметить, что он этому рад. Дальше он ударил, и я не ушёл от удара, потому что не должен был уметь уходить.

Он попал мне в скулу.

В голове зазвенело, во рту стало солоно. Плечо пошло вниз и вбок раньше, чем я решил, уходить мне или стоять: рефлекс не спрашивает разрешения, он просто быстрее меня. Я перехватил его на середине движения. Перехватывать оказалось труднее, чем получать.

Я ударил в ответ так, как учила Наталья Ивановна. Правильно и остался стоять.

Он ответил дважды и второй раз промахнулся: я всё-таки сместился — на полшага, куда меньше, чем следовало. Мы простояли так секунд двадцать, и за это время он попал в меня четыре раза, а я в него — три, и работал я в тот вечер отвратительно, а стоило это мне рассечённой брови.

На четвёртом его ударе стало легче. Не потому, что он устал. Потому что я перестал играть в неумение и начал просто драться в теле восемнадцатилетнего мальчишки, которого две недели гонял Воронов, — а это, как выяснилось, и есть весь мой уровень.

Он отступил первым.

— Жаров, — сказал он, тяжело дыша, и вытер губу. — Тебе-то что?

— Мне площадка нужна, — сказал я. — Пятая свободна.

Он оглядел меня, близнецов, людей вокруг и ушёл на пятую, и полукруг рассыпался: смотреть стало не на что.

— Э, — сказал мне в спину тот, что держался за ухо. — Спасибо.

— Не за что.

И это была чистая правда: не за что. Я не собирался ничего им предлагать. У меня не было ни денег, ни земли, ни того лекарства, которым Кровины держат своих, а звать людей на казённый склад, не имея за душой ничего, кроме плана, — это называется не вербовкой, а враньём.

Воронов нашёл меня у ворот полигона и первым делом посмотрел на бровь.

— Кто?

— Никто. Задел о стойку.

— Стойки на четвёртой площадке нет, — сказал он. — Их сняли в позапрошлом году.

Он достал платок и протянул мне.

— Вы дрались за двух серых. Это будет обсуждаться до конца недели, потому что здесь три года никто не дрался за серых. И дрались вы плохо.

— Настолько заметно?

— Мне — да. Остальным нет. — Он смотрел мимо меня, на ворота. — Остальные видели первокурсника, который полез не в своё дело и получил по лицу, и это лучшее, что могло с вами сегодня случиться.

Пауза вышла длиннее, чем требовалось, и я понял, что бровь и серые были предлогом.

— За последние десять дней к вам кто-нибудь подходил? Взрослые, не студенты, не в форме. Возможно, трое.

Я перебрал две недели. Двор, архив, библиотека, набережная, Пречистенка.

— Нет. А должны были?

— Не знаю. — Он забрал платок обратно и убрал в карман. — В городе есть люди, которых мы не можем разложить ни по одному ведомству. Не Кровины, не иностранцы, не наши. Появились давно, года четыре назад, и с тех пор не делись никуда. Ведут себя так, будто у них есть служба и порядок, и при этом ни одна служба их не признаёт.

— И что они делают?

— Смотрят. Пока только смотрят. Это меня и не устраивает: кто четыре года смотрит и ничего не делает, обычно ждёт, когда появится то, ради чего они пришли. — Он застегнул пиджак. — Увидите троих — не подходите и не проверяйте маршрутом. Скажите мне.

Он ушёл в сторону набережной.

Люди, которые четыре года стоят и смотрят, бывают трёх видов: разведка, охрана и покупатели. Разведка ходит по объектам, охрана — по людям, покупатель приходит один раз и уходит с товаром. Эти не подходили ни к чему из перечисленного. Значит, вид был четвёртый, и я его не знал.