Страница 14 из 100
Глава 5
Воронов пришёл в шесть.
Я ждал его в четверть седьмого, потому что вчера он опоздал на столько же и сказал мне не опаздывать, — и просчитался, что само по себе стоило отметить. Он стоял посреди полигона в тренировочной куртке, без пиджака, и на бетоне перед ним лежал моток каната, старый, толщиной в запястье.
— Вы опоздали на четыре минуты, — сказал он.
— Вы вчера опоздали на пятнадцать.
— Вчера я проверял, во сколько вы придёте, если вас не ждать. Сегодня проверяю, во сколько вы придёте, если ждать. — Он подтолкнул канат ногой. — Разница между этими двумя цифрами говорит о человеке больше, чем его ранг. Берите.
Канат оказался тяжелее, чем выглядел, и пах пылью и старой смазкой.
— Что с ним делать?
— Держать. — Воронов отошёл к стене и сел на скамью. — Не поднимать, не тянуть, не рвать. Держать на весу, вытянутыми руками, пока я не скажу.
Я поднял. Первые полминуты это было просто неудобно. К третьей минуте плечи начали гореть, к пятой — дрожать, а к седьмой я понял, что именно он смотрит. Поздно.
Канат лопнул.
Он лопнул разом, посередине, там, где я держал его правой рукой, и оба конца хлестнули по бетону. Я стоял с обрывком в кулаке и чувствовал, как из груди уходит короткая тёплая волна, будто что-то внутри с удовольствием потянулось.
— Семь минут сорок, — сказал Воронов, не вставая. — Хорошо.
— Я его порвал.
— Разумеется, порвали. Я вам за этим его и дал. — Он поднялся, подобрал один конец и показал мне срез. — Смотрите. Волокна не растянуты. Они срезаны, и срезаны изнутри. Вы его не тянули. Вы уплотнили силу в собственной ладони, она пошла в предмет и разорвала его по всей толщине одновременно.
Он бросил конец на бетон.
— Это Физика. Не огонь, который летит, и не вода, которая течёт. У вас нет ничего, что уходит от тела дальше чем на сантиметр. Всё, что вы можете, — менять то, что происходит внутри вас и вплотную к вам. Вес, плотность, скорость, сцепление. Мана не вылетает наружу, она вкладывается в вещество, которого вы касаетесь.
— Это мало.
— Это чудовищно много, и вы поймёте это годам к тридцати, если доживёте. — Он посмотрел на разорванный канат без всякого выражения. — Проблема в другом. Вы порвали его на седьмой минуте, а не на первой. То есть вы можете дозировать. Просто не умеете замечать, когда начали.
За следующие полтора часа я сломал ещё три вещи, и ни одну из них не собирался ломать.
Деревянный столб для отработки захватов — взялся, чтобы поправить, и оставил в нём вмятину под всю ладонь, с расходящейся вдоль волокон трещиной. Кожаный мешок с песком — вырвал крепление из стены вместе с четырьмя болтами и куском штукатурки. И собственный тренировочный нож, тупой, учебный, который просто сложился пополам у меня в кулаке, когда я задумался о чём-то постороннем.
Воронов на каждый случай говорил одно и то же слово: «Отметьте». Не «осторожнее», не «соберитесь». Отметьте.
К восьми я сидел на бетоне спиной к стене и не мог поднять руки выше плеч.
— Ученик, — сказал Воронов сверху. — Со вчерашнего дня. Четвёртые сутки после инициации.
— Это быстро?
— Это неприлично. — Он подал мне флягу. — Нормальный одарённый сидит на первом ранге от полугода до двух лет, и это считается хорошим ходом. Вы прошли его за то время, за которое у людей заживает губа. Академия под такой рост не заточена: у нас первый курс два месяца учат чувствовать ману, а вы её уже тратите быстрее, чем половина третьего.
Я пил и молчал, потому что вода была холодная и потому что говорить не хотелось.
— И теперь то, ради чего я, собственно, пришёл в шесть. — Воронов сел на скамью напротив. — Считать умеете?
— Смотря что.
— Дни. — Он забрал у меня флягу и завинтил крышку. — До истечения защиты Императора двадцать три дня. Двадцать три дня к вашему роду не подойдёт никто, потому что тронуть подзащитного — это не спор двух родов, это оскорбление короны, и за это вешают независимо от титула. — Он поставил флягу на скамью. — А на двадцать четвёртый к вам придут. И придут подготовленными, потому что защите вашего рода через двадцать три дня исполняется ровно десять лет, и всё это время дата стояла в календаре. Не у вас одного.
— Вы говорите так, будто это честно.
— Я говорю так, будто это расписание. — Он встал. — Честность здесь ни при чём. Расписание есть, и оно вам известно, а это, Григорий Андреевич, роскошь, которой у большинства покойников не было.
Он пошёл к лестнице.
— Дмитрий Сергеевич.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Канцелярия будет вмешиваться?
— Канцелярия уже вмешалась. — Пауза вышла такой длины, чтобы я успел додумать сам. — Она приставила к вам меня и смотрит, что из этого выйдет. Всё остальное — ваше личное дело, и я вам в нём не помощник.
Двоих я заметил в тот же день, на лекции по теории потоков.
Заметил не потому, что они делали что-то неправильно, а потому, что делали всё правильно и в одном ритме. Когда преподаватель отворачивался к доске, оба опускали глаза в тетради. Когда я менял позу, ни один не поднимал головы. Случайные люди в аудитории так себя не ведут. Им велели не привлекать внимания, и они поняли это буквально.
Один был рыжий, крупный, с тяжёлой челюстью. Второй был тонкий и писал не переставая — включая те минуты, когда преподаватель молчал.
Я досидел лекцию до конца и вышел не в ту дверь, в которую выходили все.
Проверять хвост разговором — глупость, которую совершают один раз в жизни. Проверяют маршрутом. Я прошёл через северную галерею, где мне было нечего делать, спустился на первый этаж, поднялся обратно на третий по другой лестнице и остановился у окна, будто мне понадобился вид на двор.
Рыжий отвалился на второй лестнице. Тонкий дошёл до третьего этажа и остановился шагах в пятнадцати, у стенда с расписанием, который он к этому моменту должен был знать наизусть.
Не пара. Рыжий — глаза в аудитории, а ходит за мной тонкий.
Я стоял у окна и разглядывал в стекле его отражение: как он держится. Плечи опущены, руки в карманах, вес на пятках. Он не боялся меня и не готовился драться. Он отрабатывал скучную повинность и ждал, когда она кончится, и платили ему за неё не слишком щедро.