Страница 13 из 100
Я стоял перед ней и думал совсем не о том, о чём следовало бы думать человеку в моём положении. Кровины, среды, Ратников-старший, который редко ошибается, — всё это отодвинулось. Я думал о том, что художник написал ей спокойные глаза, хотя видел её, скорее всего, уже мёртвой, по описанию — и всё равно решил, что спокойные подойдут лучше.
Я отправлял таких на линии сотнями, и меня никогда не занимало, какими их потом рисуют.
Рёбра дёрнули, и я вспомнил, что стою.
Юрий Карлович был прав насчёт правой руки: каждый вдох теперь напоминал о развороте, которого я не сделаю. Но он ошибся в другом. Он думал, что боль научит меня не хотеть. Боль научила меня считать: неделя до заживления, четыре дня по норме, полторы минуты при поддержке целителя. Три числа, из которых складывалась одна простая мысль.
Мне не нужно было учиться терпеть.
Мне нужна была аномалия — место, где эту схему можно крутить непрерывно, а не раз в неделю. И человек, у которого есть право меня туда отвести.
Таких людей в этом мире было двое, и один из них жил в Кремле.
Спарринг с Вороновым назначили на шесть утра, и пришёл он в четверть седьмого.
— Опаздываете, — сказал я.
— Проверяю, дождётесь ли. — Он снял пиджак и повесил на крюк. — Двое из троих уходят через двадцать минут и потом объясняют, что не поняли расписания. Вы простояли сорок. Хорошо.
Полигон Канцелярии был подземным, без окон, с низким потолком и лампами по углам, и после мраморных галерей наверху он казался честнее.
— Правила, — сказал Воронов. — Я работаю в четверть силы. Стихию использую. Вы используете что хотите. Останавливаюсь я сам, когда сочту нужным, и на вашу сдачу мне всё равно.
— Это не спарринг.
— Разумеется, нет. Спарринг — это когда двое примерно равны. — Он встал напротив, руки опущены. — Начали.
Тень от ближайшей лампы дрогнула и легла не туда, куда должна была.
Я успел отметить это и не успел ничего с этим сделать. Купол сомкнулся надо мной беззвучно — плотное, вязкое, глушащее звук и вес собственного тела. Я шагнул и не почувствовал пола.
Потом меня ударили в спину.
Я развернулся в пустоту, получил под колено, упал и откатился по памяти, а не по слуху, потому что слуха внутри купола не было. Второй удар пришёл в то место, где я только что лежал.
Он гонял меня одиннадцать минут. Я знаю точно, потому что считал вдохи, — единственное, что оставалось считать.
За это время я понял про него две вещи. Он не бил дважды с одной стороны подряд. И он ни разу не ударил в рёбра справа.
Купол опал.
Я лежал на бетоне лицом вниз и не торопился вставать, потому что вставать было не с чем.
— Двенадцать минут, — сказал Воронов сверху. — Ученик держится четыре. Подмастерье — восемь, если не паникует.
— Вы знали про рёбра.
— Мне сообщили из лазарета. — Он подал руку, и я взял. — Юрий Карлович про ману смолчал, а переломы вносит в журнал всегда. Это разные бумаги. Вставайте.
Я встал. Пол качнулся и встал тоже.
— Ранги, — сказал Воронов, надевая пиджак. — Раз уж вы вчера записали лекцию и наверняка ничего не поняли. Ранг — это не сила удара и не количество фокусов. Это объём маны, который способно вместить ваше тело, и всё. Пробуждённый, Ученик, Подмастерье, Мастер, Архимаг, Высший. Вы сейчас между первым и вторым, ближе к первому.
— А вы?
— Мастер. — Он поправил воротник. — Двенадцать лет назад был бы Архимагом, но это уже не ваше дело. Существенно другое: у физиков тело прочнее, чем у всех остальных, поэтому вместимость растёт быстрее. Насколько быстрее — не знает никто, потому что живых физиков с первой стихией до вас не было ни одного.
— Вьюгова.
— У Вьюговой Физика вторая. — Он не отвёл глаз. — Первой у неё Воздух. Разница между вами и ей — не сто лет опыта, Григорий Андреевич. Разница в том, что она знает, куда растёт, а вы нет.
Он пошёл к лестнице и на середине обернулся.
— Завтра в шесть. И не приходите в четверть седьмого, я этого не оценю.