Страница 15 из 100
Через полчаса я нашёл его в столовой, за дальним столом, и досмотрел то, чего не увидел бы, если бы искал специально. Он ел без всякого интереса, а перед едой достал из внутреннего кармана маленькую тёмную склянку, отсчитал в стакан с водой несколько капель и выпил залпом, с привычной гримасой, с какой пьют лекарство, которое пьют давно.
Склянка была тёмного стекла, с плотной пробкой, и он убрал её обратно во внутренний карман, а не в наружный: такое не разбивают и не теряют.
Я доел свой обед, ни разу не посмотрев в его сторону, и вышел раньше него.
Хозяйственный архив Академии помещался в полуподвале под западным крылом, и попасть туда оказалось проще, чем в любую аудиторию: дверь не запиралась, потому что запирать было не от кого.
Я спустился туда вечером, сказав себе, что зайду на четверть часа.
Внутри стояло восемь стеллажей от пола до потолка, лампа под жестяным абажуром и стол, за которым сидела женщина лет семидесяти в вязаной кофте поверх форменного платья. Она подняла на меня глаза, посмотрела на белую голову, на форму первого курса и вернулась к своей работе.
— Книги закупок за какие годы вам нужны? — спросила она, не поздоровавшись.
— Почему вы решили, что мне нужны книги закупок?
— Потому что за учебниками ходят наверх, а сюда за двенадцать лет спускались четыре человека, и трём из них были нужны книги закупок. — Она перевернула страницу. — Четвёртый искал уборную.
Она не спросила ни моего имени, ни зачем мне это, ни почему я пришёл в девятом часу вечера. Она молча принесла мне три тома в потёртых переплётах, показала, где лежат остальные, и вернулась за свой стол.
Я просидел там четыре часа вместо четверти.
И должен признаться в вещи, которая в моём положении выглядела неуместно: мне там было хорошо. Вокруг меня всю жизнь стояли люди, которым от меня что-то было нужно, и не находилось ни одной комнаты, где я мог бы просто сидеть и работать, не отвечая ни на один вопрос. Здесь пахло пылью и клеем, лампа над столом чуть слышно звенела, старуха переворачивала страницы, и никому не было до меня дела. Я поймал себя на том, что не тороплюсь, и не стал с собой спорить.
Книги закупок — вещь скучная и поэтому честная. Никто не подделывает счета за мыло.
К полуночи я знал следующее.
Академия закупала алхимию у одного поставщика с восемьдесят второго года: восстановительные составы для лазарета, реагенты для лабораторий, стимуляторы для полигонов. Никакой монополии в бумагах не значилось. Значилась цена, и она была ниже рыночной на четверть, а по некоторым позициям — вдвое.
Так не торгуют. Так покупают.
Дальше было интереснее. В тех же книгах шли отдельной строкой частные стипендии — деньги, которые вносили роды за обучение не своих детей. Практика обычная: род платит за одарённого мальчика из обедневшей семьи, тот выходит из Академии с обязательством, которое в бумагах называется «служением», а в жизни — вассалитетом.
Стипендий от одного и того же плательщика в списке стояло четырнадцать.
Я переписал имена в тетрадь и нашёл среди них обоих: рыжего звали Тарасов, тонкого — Щеглов, оба второй курс, оба на полном содержании с первого года.
— Нашли? — спросила она, не поднимая головы.
— Нашёл.
— Тогда унесите тома на место сами. Мне тяжело.
Я унёс. У третьего стеллажа она сказала мне в спину, всё так же не оборачиваясь:
— Их четырнадцать в списке. В Академии их восемнадцать.
Я поставил том на полку и постоял перед стеллажом.
— Откуда четверо?
— Оттуда, что за четверых платят не деньгами. — Она наконец подняла глаза. — Молодой человек, я сижу здесь двенадцать лет и вижу все бумаги этого заведения, кроме тех, которые до меня не доходят. Так вот, до меня не доходят четыре бумаги в год, и это единственное, что я про них знаю. Идите спать.
Щеглов взял меня в оборот на четвёртый день, и подготовился он неплохо.
Я возвращался с полигона в двенадцатом часу — Воронов гонял меня по вечерам с тех пор, как выяснилось, что после нагрузки я восстанавливаюсь быстрее, чем успеваю устать, — и пошёл коротким путём, через хозяйственный двор между западным крылом и котельной. Двор был узкий, освещённый одной лампой над дверью, с поленницей вдоль стены и штабелем ящиков у ворот.
Идеальное место, чтобы кого-нибудь встретить. Я его для того и выбрал.
Он вышел из-за поленницы, когда я прошёл половину двора, и был не один: с ним пришли ещё двое, и обоих я не знал.
— Жаров, — сказал Щеглов. — Разговор.
— Слушаю.
— Не здесь и не со мной. — Он держал руки в карманах и повторял заученное. — В субботу за тобой пришлют. Приедешь, поговоришь, всё решится по-хорошему. Твоему отцу это тоже удобнее.
Вот здесь я и понял, зачем их трое.
Разговор такого рода ведут один на один, если он действительно разговор. Троих берут, когда собираются не приглашать, а вести, и когда допускают, что человек упрётся. Двое незнакомых стояли по краям, не приближаясь, и один из них медленно вынул руки из карманов.
Я мог бы спросить, кто пришлёт. Мог бы спросить, что решится и почему отцу удобнее.
Не спросил. Вопрос показал бы, что ответа я не знаю, и мне было выгоднее, чтобы они считали, будто я знаю всё.
— В субботу я занят, — сказал я и пошёл прямо на него.
Тот, что справа, ударил первым — низко, по бедру, ботинком, и удар был поставленный. Я принял его, не отходя, и пошёл дальше, а он остался стоять на одной ноге: бил в мясо, попал в дерево.
Левый успел взять меня за куртку. Я довернулся под его руку, поймал запястье и сжал.
Хруста не было. Он сел на землю и стал молча смотреть на свою кисть, которая теперь висела как-то не так.
Щеглов вынул руки из карманов слишком поздно.
Я взял его за грудки, поднял и приложил спиной о стену котельной — вполсилы, чтобы он забыл, как дышать. Он был лёгкий. Я держал его на весу одной рукой и отчётливо чувствовал, как внутри разворачивается то же, что во дворе с канатом, — только медленнее и с явным одобрением.
Тело сказало: продолжай, кости у него тонкие, всё быстро.
Я поставил его на землю — не из жалости, а из арифметики: сломанный второкурсник это дознание, свидетели и три дня разбирательств, а мне нужно было другое. Пока он оседал по кирпичу и пытался вдохнуть, я запустил руку ему за пазуху, во внутренний карман, и вынул склянку.
Тёмное стекло, тугая пробка, тёплое от тела.
— Отдай, — сказал он хрипло. — Отдай, у меня спина, я без него не…
Он замолчал сам, поняв, что уже сказал лишнее.