Страница 9 из 68
Лиссар не улыбнулся. Он спустился вниз, держа кочергу при себе, и пошёл первым. Не потому, что доверял. Потому что не хотел оставлять меня впереди. Мелл двинулся рядом со мной, но на расстоянии вытянутой руки, будто ещё не решил, можно ли подойти ближе. Тайра шла последней и шептала что-то себе под нос, нарочно наступая только на светлые камни пола.
За дверью обнаружился узкий проход.
Он пах пылью, старой золой и холодным железом. Стены здесь были ниже, потолок давил сильнее, но через несколько шагов коридор вывел нас в кухню — большую, когда-то удобную, с длинным столом у окна, каменной раковиной, пустыми полками и широким очагом в стене. Очаг был завален серой золой. Не свежей. Старой, плотной, будто его не чистили много месяцев.
На столе стояла корзина.
В ней действительно лежали остатки хлеба, небольшой кусок сыра, три яблока и кувшин, накрытый треснувшей тарелкой. Рядом — нож с тупым лезвием и две деревянные миски. Две, не три.
Я подошла к столу и молча подняла одну миску.
— Третья где?
Мелл посмотрел в пол.
Тайра слишком быстро сказала:
— Разбилась.
— Когда?
— Недавно.
— Тайра, — произнёс Лиссар.
Девочка поджала губы.
Я осторожно поставила миску обратно.
— Никто сейчас не будет ругать за разбитую посуду.
— Конечно, — сказала Тайра. — За посуду не ругают. За посуду говорят, что руки растут не оттуда, потом забирают ужин, чтобы руки подумали над поведением.
Меня будто окатили холодной водой.
Не от слов даже. От того, как буднично она это произнесла. Будто речь шла о погоде, а не о наказании ребёнка.
Лиссар резко повернулся к окну.
Мелл прижал дракончика к груди так сильно, что дерево скрипнуло.
Я медленно обошла стол, открыла ближайший шкаф и нашла внутри несколько тарелок, покрытых пылью. Одна была треснувшая, другая с отколотым краем, но ещё две годились. Я достала их, смахнула пыль сухой тканью, которую нашла на крючке у стены, и поставила на стол.
— В этом доме будет по миске каждому, — сказала я. — Даже если придётся есть из крышек, чашек или перевёрнутых подсвечников. Еду не забирают за разбитую посуду.
Тайра смотрела на меня подозрительно.
— Вы так говорите, потому что сегодня первый день.
— Возможно, — согласилась я. — Поэтому завтра проверишь, не передумала ли я.
Она прищурилась.
— Проверю.
— Договорились.
Я разделила хлеб, сыр и яблоки настолько ровно, насколько могла. Себе ничего не взяла, хотя голод уже напоминал о себе тяжёлой пустотой под рёбрами. Лиссар заметил это сразу. Он сел не за стол, а на край лавки, словно готов был вскочить в любой момент.
— Вы не едите.
— Я позже.
— Неправда.
Я посмотрела на него.
— Почему?
— Взрослые говорят “позже”, когда хотят, чтобы дети перестали спрашивать.
Я могла бы улыбнуться, но не стала. Он заслуживал не мягкой насмешки, а честного ответа.
— Я правда хочу, чтобы вы сначала поели. Но ты прав, это нечестно.
Я взяла маленький кусок хлеба, отломила от него половину и положила себе на край тарелки.
— Теперь ем.
Лиссар долго смотрел на этот кусок. Потом медленно отодвинул свою тарелку к середине стола.
— Мне не нужна ваша жалость.
— Это не жалость. Это ужин.
— Вы не обязаны нас кормить.
— Уже обязана. Подписала документ.
Он вскинул глаза.
— Совет подписывает много документов. От них теплее не становится.
— Поэтому после ужина займёмся очагом.
— Он не загорится.
— Посмотрим.
— Я сказал, не загорится.
В его голосе прозвучало что-то такое, что заставило Тайру замереть с яблоком в руке, а Мелла — втянуть голову в плечи. Я поняла, что подошла близко к опасному месту, сама не зная к какому.
— Лиссар, — сказала я тише. — Я не прошу тебя ничего зажигать.
Он побледнел.
Совсем немного, но на его худом лице это стало заметно сразу.
— Я и не собирался.
— Хорошо.
— И не смогу.
Слова вырвались у него резко, как если бы он сам не хотел их произносить. В кухне стало так тихо, что я услышала, как за стеной где-то глубоко капнула вода.
Тайра уставилась в тарелку.
Мелл почти не дышал.
Я опустила ладони на стол, чтобы не потянуться к Лиссару. Такие дети не любят, когда их жалеют руками. Особенно при свидетелях.
— Тогда будем разбираться с очагом без огня, — сказала я. — Для начала его нужно просто очистить.
Лиссар посмотрел на меня, будто я заговорила на незнакомом языке.
— Зачем?
— Потому что он забит золой.
— И что?
— А то, что даже если бы он мог загореться, ему негде дышать.
Эти слова почему-то задели не только его.
Тайра медленно подняла голову. Мелл посмотрел на очаг. Дом вокруг нас почти неслышно шевельнулся, и на пустой полке дрогнула пыль.
Я не сразу поняла, что сказала что-то важное. Просто вспомнила старую кухню в доме моего отца, где очаг всегда чистили перед праздниками. Не потому, что зола была страшной. Потому что всякому теплу нужно место.
— У нас нет метлы, — сказал Мелл.
— Есть руки, тряпки и погнутые щипцы.
— Это будет грязно, — предупредила Тайра.
— Я сегодня развелась при Совете, получила проклятый дом, троих детей и пустой сундук, — ответила я. — Зола меня уже не испугает.
Тайра снова прыснула, но на этот раз не стала прятать смех.
После ужина мы занялись очагом.
Вернее, сначала я занялась, а дети делали вид, что не помогают. Лиссар стоял рядом с кочергой и мрачно сообщал, какие камни лучше не трогать. Тайра нашла старую щётку без половины щетины и объявила, что назначает себя главной по борьбе с пылью, потому что пыль хотя бы не спорит. Мелл принёс из коридора треснувшее ведро и очень серьёзно сказал, что дом разрешил его взять.
— Как ты понял? — спросила я.
Он прислушался.
— Оно не пряталось.
Я не стала смеяться.
В этом доме, где комнаты могли менять места, а двери открывались на сказанное вслух намерение, треснувшее ведро, которое “не пряталось”, звучало почти разумно.
Зола оказалась плотной, холодной и тяжёлой. Я выгребала её щипцами и руками, обёрнутыми старой тканью, складывала в ведро, потом Тайра уносила его к задней двери. Лиссар каждый раз провожал её взглядом, пока она не возвращалась.
— Она не потеряется, — сказала я после третьего такого взгляда.
— Здесь все теряются, — ответил он.
— Ты терялся?
Лиссар не ответил.