Страница 7 из 68
Глава 2. Дом, который не спит
— Вы новая, которая уйдёт? Или та, которая останется?
Вопрос был задан так тихо, что его легко можно было бы принять за детскую осторожность. Но я уже знала: дети в доме, куда взрослые боялись входить, не задают случайных вопросов. Они спрашивают только то, от чего зависит, будут ли сегодня спать у стены или позволят себе лечь ближе к двери.
Я смотрела на Мелла и чувствовала, как за спиной ещё держится тепло закрывшейся двери. Дом не выпускал сквозняк с улицы, но и не становился гостеприимным. Он словно прислушивался вместе с ребёнком, ожидая моего ответа.
Сказать “останусь” было легко. Слишком легко. Такие слова взрослые произносили часто, когда хотели, чтобы дети перестали плакать. Потом уезжали, закрывали двери, подписывали документы, ссылались на дела, Совет, безопасность рода и ещё десяток причин, каждая из которых звучала важнее детского страха.
Я опустилась перед Меллом снова, не снимая пальцев с ручки чужого сундука.
— Я не знаю, какой буду, — сказала я честно. — Я сегодня потеряла дом, имя и почти всё, что считала своей жизнью. Поэтому не стану обещать тебе красивыми словами, будто ничего не боюсь. Боюсь, Мелл. Очень.
Он не отвёл взгляда. Только чуть сильнее прижал к себе дракончика с отломанным крылом.
Где-то наверху снова скрипнула доска.
Я подняла глаза к тёмной лестнице, но никого не увидела. Перила второго этажа тонули в серой пыли и сумраке, широкая площадка уходила в обе стороны коридорами, а двери вдоль стен стояли закрытые, словно каждая держала за собой чужую тайну.
— Но я вошла сама, — продолжила я, возвращаясь взглядом к Меллу. — И если уйду, то не потому, что испугалась вас.
Он долго обдумывал это. Так долго, как обычно думают взрослые, привыкшие искать подвох в каждом слове.
— А дома? — спросил он.
Я невольно посмотрела на стены.
Холл оказался больше, чем казался с порога. Высокий потолок уходил в тень, люстра висела низко, потускневшими подвесками почти касаясь воздуха над нашими головами. Пол был выложен тёмным камнем, но по углам лежала пыль, а под дальней стеной сиротливо стояли три детских башмака: два маленьких и один почти взрослый, без пары. Рядом валялась деревянная пуговица, спутанная лента и обрывок ткани с вышитым крылом.
Не ужас.
Не мёртвое место.
Запущенное. Обидное. Слишком долго оставленное без рук, которые не боялись бы прикасаться к старым вещам.
— Дома я тоже боюсь, — сказала я. — Но, кажется, он нас слушает. Значит, придётся говорить с ним вежливо.
Мелл моргнул, а потом вдруг очень серьёзно кивнул, будто я сказала единственно правильную вещь.
— Он не любит, когда кричат.
— Тогда постараюсь не кричать.
— Лиссар кричал один раз.
Наверху что-то резко стукнуло, будто кто-то ударил ладонью по перилам.
Мелл вздрогнул и замолчал.
Я не стала спрашивать сразу. В этом доме, похоже, каждое лишнее слово могло задеть того, кто и так стоял слишком близко к боли.
Вместо этого я подняла сундук и огляделась.
— Покажешь мне, где можно поставить вещи?
Мелл посмотрел на сундук, потом на меня.
— Там ничего нет.
— Ты проверял?
— Тайра проверила глазами.
— У Тайры сильные глаза?
Он чуть заметно оживился.
— Она говорит, что да. Она может смотреть так, что управляющий Трелл забывает, зачем пришёл.
— Хороший дар, — сказала я.
Сверху послышался смешок. Быстрый, звенящий, сразу оборвавшийся.
Я сделала вид, что не заметила, хотя в груди у меня от этого маленького звука стало теплее. Тайра. Значит, она действительно смотрела. Значит, не спряталась совсем.
Мелл шагнул в сторону и показал рукой на пространство под лестницей.
— Вещи ставят туда. Всё ставят туда, если не знают, куда.
Я подошла ближе и увидела под лестницей целый маленький склад чужой ненужности: несколько закрытых ящиков, скрученный ковёр, детский стул с треснувшей спинкой, рамку без портрета, связку погнутых каминных щипцов и куклу без одной руки. Всё было задвинуто так, будто кто-то годами освобождал комнаты не для жизни, а для пустоты.
Я поставила сундук рядом, но не отпустила ручку сразу.
— А где ваши вещи?
Мелл посмотрел в угол.
— Везде.
— Как это?
Он пожал плечом.
— Если оставить в комнате, дверь может закрыться. Если оставить в шкафу, шкаф может не открыться. Если оставить около себя, Лиссар говорит, что так безопаснее.
Я медленно выдохнула.
В главном замке у каждого ребёнка рода была своя комната, свой сундук, свои полки, свой знак на двери. Даже у тех, кого не любили, порядок сохранялся, потому что порядок был лицом рода. Здесь же дети жили так, словно не имели права занимать место. Не обустраивались. Не укоренялись. Только переносили вещи из угла в угол, чтобы в любой момент быть готовыми к новой закрытой двери.
— Сегодня мы ничего не будем решать сразу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но нужно понять, где вы спите, где едите и где теплее всего.
— Теплее всего нигде, — ответил Мелл.
— Очаг есть?
Он кивнул и показал на широкие двойные двери в левой части холла.
— В старом зале. Только он не горит.
Я почти спросила почему, но вовремя остановилась. В этом доме “почему” наверняка имело слишком много острых краёв.
— Тогда начнём со старого зала.
— Нельзя.
Голос прозвучал сверху.
Я подняла голову.
На лестничной площадке стоял Лиссар.
Я помнила его ниже, тоньше, ещё почти ребёнком, который упрямо сжимал губы, когда взрослые требовали от него показать огонь. Теперь передо мной был мальчик двенадцати лет, вытянувшийся, худой, с прямой спиной и лицом, на котором детство будто задержалось только потому, что не успело уйти по правилам. Тёмные волосы падали на лоб, глаза смотрели тяжело, недоверчиво, почти зло.
Он стоял босиком, в старой тёмной рубашке, застёгнутой не на все пуговицы, и держал в руке кочергу.
Не поднятую для удара. Но так, чтобы я увидела.
Мелл сразу сделал полшага ко мне и тут же, словно испугавшись собственного движения, отступил обратно.
— Лиссар, — сказала я.
— Вам нельзя в старый зал.
Голос у него был низковатый для возраста, жёсткий, с хрипотцой. Так говорят дети, которые слишком рано поняли: если звучать мягко, взрослые решат, что тебя можно не слушать.
— Почему?
— Потому что я так сказал.
— Ты хозяин дома?
Он усмехнулся.
— Здесь нет хозяев. Здесь есть те, кто дольше продержался.