Страница 16 из 68
Он не мог её зажечь.
Потом чей-то голос сказал: “Наследник без огня — это не наследник”.
Видение оборвалось.
Я пошатнулась и схватилась за край стола.
— Я просил не смотреть, — сказал Лиссар.
В его голосе не было злости. Только усталость. Та самая, взрослая, страшная усталость, от которой у детей рано появляются складки у рта.
— Это дом показал?
— Он иногда показывает то, что считает важным.
— Это было на празднике Огня?
Лиссар молчал.
Тайра тихо сказала:
— После этого его отправили сюда.
— Не после этого, — резко возразил он.
— Почти после.
— Ты не знаешь.
— Я всё знаю. Ты тогда три дня не разговаривал даже с Меллом.
— Тайра, хватит.
Она отвернулась, но плечи у неё дрожали. Не от смеха.
Я медленно выпрямилась.
— Лиссар, огонь — это не всё, что делает тебя наследником.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала самую глупую вещь в мире.
— Вы правда не понимаете, где оказались.
— Понимаю меньше, чем хочу. Но точно знаю: если ребёнок не смог зажечь свечу перед взрослыми, это не делает его пустым местом.
— Для драконов делает.
— Для плохих драконов.
— Вы сейчас назвали половину Совета плохими драконами.
— Нет. Я подумала гораздо хуже, но вслух сказала только это.
Тайра резко всхлипнула и тут же попыталась превратить это в смешок. Не получилось.
Лиссар смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Я не держу огонь. Он появляется и гаснет. Или не появляется вовсе. Иногда рядом со мной гаснет чужой. Иногда трескаются печати. Иногда всем становится холодно. Они решили, что лучше держать меня здесь, пока не найдут способ… пока не решат, что делать.
Он оборвал себя на полуслове, и я была благодарна ему за это. Мне не хотелось слышать те слова, которые взрослые могли использовать вместо “ребёнок”.
Я подошла к очагу. Кухонному, маленькому по сравнению со старым залом, очищенному вчера нашими руками. Положила в него несколько сухих щепок, но не стала искать искру и не попросила Лиссара ничего делать.
— Посмотри, — сказала я.
Он напрягся.
— Зачем?
— Просто посмотри. Не зажигай.
— Я сказал, не могу.
— А я сказала, не прошу.
Я положила ладонь на край очага, туда, где камень вчера показался мне почти живым.
— Дом, если ты нас слышишь, нам не нужен огонь для проверки Лиссара. Нам нужно понять, что с ним происходит, без боли и без чужих глаз.
Тайра шёпотом сказала:
— Вы опять разговариваете с домом так, будто он сосед.
— С некоторыми соседями труднее.
Камень под моей ладонью стал тёплым.
Не загорелся. Не вспыхнул. Просто потеплел, а потом на серой внутренней стенке очага проступила тонкая линия. Не пламя. Знак, похожий на недорисованное крыло.
Лиссар втянул воздух.
— Это не моё.
— Почему ты так решил?
— Моё гаснет.
Он сказал это с такой уверенностью, что я не стала спорить. Вместо этого взяла одну щепку и положила её ближе к знаку.
Щепка не загорелась.
Зато тёплая линия на камне потянулась к ней и остановилась совсем рядом, не касаясь. Как будто не могла перейти последний промежуток.
— Может, твой огонь не исчез, — сказала я медленно, стараясь не делать выводов быстрее, чем имела право. — Может, он заперт не там, где все его ищут.
Лиссар резко посмотрел на меня.
— Где?
— Не знаю.
— Тогда не говорите.
— Хорошо. Не буду утверждать. Но буду думать.
— Думать тоже опасно.
— Я заметила, что в этом доме опасно почти всё.
— Особенно надежда, — сказала Тайра слишком весело. — Она громкая и потом долго падает с лестницы.
Я повернулась к ней.
— А зеркала?
Улыбка исчезла с её лица мгновенно.
Я не хотела пугать её. Вопрос вырвался потому, что после Лиссара я вдруг поняла: каждый из детей носит не “опасность”, а запрет на какую-то часть себя. Лиссар не мог удержать огонь. Мелл слышал дом и думал, что виноват в его голосах. Тайра смеялась над всем, кроме зеркал.
— Что зеркала? — спросила она.
— Ты боишься их?
— Нет.
Слишком быстро.
Лиссар сказал:
— Не надо.
Но Тайра уже вскинула подбородок.
— Я не боюсь. Просто не люблю, когда вещи врут.
— Что они показывают? — спросила я.
— Какая разница? Всё равно не то.
— Тайра.
Она резко отвернулась к окну.
— Они показывают меня такой, какой меня видят другие. Иногда смешно. Иногда противно. Иногда я вообще не понимаю, кто это. В главном замке зеркала показывали девочку, которая всё портит. Здесь они иногда показывают… — Она замолчала, сжала пальцы на краю стола и добавила тише: — Неважно.
Мелл подошёл к ней и осторожно коснулся её рукава.
— Вчера оно показало, что ты плачешь.
— Я не плакала.
— В зеркале плакала.
— Значит, зеркало дурак.
— Тайра, — сказал Лиссар, но уже мягче.
Я посмотрела на стену рядом с очагом, где ещё держались следы надломленного крыла. Не болезнь, не телесная беда, не проклятие в простом смысле. Скорее — отказ рода признать то, что у детей есть право быть разными. Право на огонь, который не похож на ожидаемый. Право на отражение, которое не принадлежит чужому взгляду. Право слышать дом и не считаться из-за этого виноватым.
Я не знала, права ли.
Но впервые увидела направление.
— Сегодня мы не будем искать зеркала, — сказала я.
Тайра тут же насторожилась.
— А завтра?
— Завтра тоже не будем, если ты не захочешь.
— А если дом захочет?
— Тогда дом подождёт.
Стена тихо скрипнула.
— Слышите? — Тайра ткнула пальцем в воздух. — Он возражает.
— Пусть возражает в письменном виде, — сказала я и взяла со стола грязную тряпку. — А пока у нас кухня, вода и ящики.
Мелл вдруг улыбнулся. Почти незаметно, но я увидела.
Эта улыбка стоила половины бессонной ночи.
К полудню у каждого ребёнка было место. Маленькое, смешное, временное, но своё. Ящик Мелла стоял у окна, рядом с Вельсом-кораблём и деревянным дракончиком, которого он всё же решился положить внутрь, но крышку закрывать не стал. Ящик Тайры расположился под полкой; туда она бросила ленту, потом забрала обратно, потом снова бросила, заявив, что проверяет дом на терпение. Ящик Лиссара остался у стены, закрытый, с лентой внутри. Больше он ничего туда не положил, но и убрать не потребовал.
Потом мы нашли маленькую комнату рядом с кухней.