Ведьмак. Последний грифон

Глава 29. По ту сторону

Над Третогорскими воротами Новиграда повисла звенящая, мертвенная тишина, изредка прерываемая сухим треском догорающих деревянных балок и тяжелыми, предсмертными стонами раненых. Огненный ливень реданской артиллерии стих так же внезапно, как и начался. Вся долина перед южными стенами города превратилась в полыхающий, закопченный ад. Тысячи элитных легионеров «Альбы» лежали в сугробах, превращенных взрывами селитры и нефти в черную, дымящуюся жижу. Осадные башни империи горели как исполинские факелы, бросая зловещие багровые отсветы на бледные лица защитников.

Ярпен Зигрин тяжело опустился на обломок гранитного бруствера, со звоном уронив окровавленную секиру на камни. Лицо старого краснолюда было полностью черным от пороховой гари, борода обгорела, а из рассеченной брови на кожаный жилет капала темная кровь. Он безучастно смотрел на дымящуюся долину, где еще полчаса назад монолитным строем шла непобедимая армия Эмгыра.

— Ну и ну… — хрипло, со свистом выдохнул Ярпен, утирая пот со лба. — Этот сукин сын… Он ведь знал. Знал, что нас тут едва на фарш не пустили, и держал свои пушки в засаде до последнего. Долбаные короли… Нас чуть не похоронили на этих стенах.

Чуть поодаль, на самой вершине надвратной галереи, Калеб Менге безумно, истошно хохотал, вскинув окровавленный палаш к черному от копоти небу. Фанатики Храма Вечного Огня падали на колени прямо в кровь, вознося молитвы своему очищающему пламени, уверенные, что произошло божественное чудо. В тени бастиона, незаметно для инквизиторов, Райс из Школы Змеи хладнокровно вытирал свой короткий клинок холстиной. Кошачьи глаза ведьмака отражали пламя пожаров. Западня Радовида сработала идеально — хребет имперского наступления на Понтаре был сломан, но Новиград заплатил за этот триумф тысячами жизней своих граждан. Большая война временно замерла, захлебнувшись собственной кровью.

Сотни миль к югу от грохочущих пушек Новиграда, за широким руслом реки Яруги, война дышала иначе. Здесь, на землях, которые уже несколько месяцев находились под железной пятой Нильфгаардской империи, не было слышно канонады — тут царил глухой, удушливый покой оккупации. Черные знамена с золотым солнцем лениво колыхались над блокпостами и сожженными реданскими заставами, а имперские патрули «Черной пехоты» методично прочесывали придорожные деревни в поисках беглых партизан и дезертиров Редании.

Небольшое поселение Черный Брод, зажатое между глухим серым лесом и топкими болотами, казалось вымершим. Полусгоревшие избы с проваленными крышами сиротело жались к обледенелой дороге, а на площади у колодца переминались с ноги на ногу двое имперских латников в вороненых кирасах с тяжелыми алебардами.

На самой окраине деревни, в полуразрушенном сарае, где сквозь щели в бревенчатых стенах гулял ледяной южный ветер, горела единственная тусклая масляная лампа. На охапке старой соломы лежал молодой реданский ополченец. Его крестьянская куртка была насквозь пропитана грязью и бурой кровью — глубокий след от имперского болта на бедре уже начал чернеть, источая приторный, зловещий запах гангрены. Парень метался в бреду, его губы высохли, а лоб был горячим от смертельной лихорадки.

Над раненым тихо склонилась хрупкая женская фигура, укутанная в простой, поношенный дорожный плащ из грубого серого сукна. Глубокий капюшон полностью скрывал её лицо в густой тени, оставляя видимыми лишь тонкие, изящные пальцы, которые с пугающей, почти хирургической точностью разрезали края раны небольшим серебряным скальпелем.

Девушка действовала быстро и хладнокровно, полностью игнорируя стоны парня. На грубом деревянном ящике рядом с ней аккуратно, в строгом тактическом порядке были разложены алхимические инструменты: миниатюрная медная ступка, пузатые флаконы с лечебными отварами и пучки сушеных лесных трав — ласточкиной травы и белого мирта.

Чародейка-целительница аккуратно растерла жесткие стебли в изумрудный порошок, шепча под нос едва различимые, певучие слова на старшей речи. Стоило её пальцам коснуться воспаленной кожи ополченца, как между её ладонями и раной с тихим, едва заметным треском проскочила крошечная, бледная искра чистой магии Истока. Жар лихорадки вокруг раны мгновенно спал, черная гниль под действием чар начала стремительно отступать, а парень впервые за ночь облегченно и ровно вздохнул, погружаясь в глубокий, целебный сон.

Она не назвала своего имени. Она не носила дорогих шелковых платьев оксенфуртских чародеек — от её плаща веяло лишь горьким запахом целебных масел, дорожной пылью и едва уловимым, тонким ароматом сушеной повисской омелы, которую на Севере используют для остановки сильных кровотечений. На её тонком запястье, скрытом под рукавом куртки, тускло поблескивал старый, поцарапанный серебряный браслет, на котором при качании лампы можно было разглядеть выгравированные крылья взлетающей хищной птицы. Скитаясь по разрушенному войной Югу, она тайно спасала тех, от кого отвернулись и боги, и короли, планомерно собирая тактические слухи о передвижении войск и оставляя после себя лишь загадки на Большаке.

Целительница ловко спрятала скальпель и остатки перетертых трав в глубокий внутренний карман своего серого плаща. Пальцы в тонких перчатках аккуратно натянули шерстяное одеяло на грудь спящего ополченца — парень дышал ровно, лихорадка ушла, но двигаться самостоятельно он не сможет еще как минимум двое суток. Девушка протянула руку к масляной лампе, собираясь накрыть фитиль ладонью и раствориться в ночной тени Залипья, как вдруг снаружи, прямо у хлипкого плетня, раздался отчетливый хруст обледенелой хвои и приглушенный звон имперской стали.

— Проверь тот сарай на отшибе, — донесся с улицы резкий, лающий говор на нильфгаардском диалекте. — Партизанское отребье не могло уйти далеко после заставы. Лошадь брошена у ручья, след ведет к деревне.

Чародейка замерла. В ту же секунду тяжелая, перекошенная деревянная дверь сарая с грохотом распахнулась от сильного удара кованого сапога. В тесное, промерзшее помещение ворвался густой столб морозного пара, смешанный с едким, удушливым запахом дегтя от пылающего факела. На пороге выросла массивная фигура имперского латника в вороненой кирасе и шлеме с эмблемой золотого солнца. В его правой руке была зажата тяжелая пехотная алебарда, а левая удерживала факел, багровый огонь которого мгновенно выхватил из темноты охапку соломы и силуэт девушки.