Страница 89 из 118
Елене было больно, когда Дарби исчезла бесследно; больно от того, что та ни разу не написала, не позвонила и больше не выходила ни с кем из нас на связь. Если моя боль проявилась как разбитое сердце, то боль Елены вылилась в гнев. Какое-то время это тяжело сказывалось на наших собственных отношениях, потому что, несмотря на все мое замешательство и страдания, я не мог заставить себя разлюбить Дарби. Я не мог говорить о ней плохо. Я даже не мог ее винить. Я просто скучал по ней.
Елена хотела выговориться. Она хотела громко заявлять о своей боли, а я не мог этого выносить. Я не мог слышать, когда она твердила, что мне без нее лучше. Когда говорила, что Дарби не стоит ни моего времени, ни моих мыслей. Когда убеждала меня двигаться дальше или твердила, что Дарби в любом случае недостаточно хороша для меня. Мы оба знали, что все это неправда, но, думаю, попытки убедить саму себя помогали ей чувствовать себя лучше. Мне же от этого становилось только хуже.
В конце концов Елена зажила своей жизнью, но она из тех, кто умеет долго таить обиду. Дарби стала серой зоной в наших отношениях, мы о ней не говорили, но я всегда знал, что Елена так и не пережила то, что считала предательством со стороны своей первой настоящей подруги.
— Почему-то безразличие кажется хуже ненависти, — шепчет Дарби. — Но я понимаю. Я бы чувствовала то же самое.
Я качаю головой.
— Я не уверен, что это вообще как-то характеризует тебя, Жимолость. Думаю, это скорее характеризует ее саму.
Дарби склоняет голову набок, призывая меня продолжать. Ладони становятся влажными, сердцебиение учащается, так всегда бывает, когда понимаешь, что вот-вот коснешься чего-то болезненного.
— Она… Елена уже не тот человек, которого ты знала. Мне кажется, она больше не способна кого-то ненавидеть, но я не уверен, способна ли она еще любить.
В глазах начинает щипать, когда я вспоминаю опустошенное лицо сестры и ее запавшие, затравленные глаза. Тот крик, который она издала в приемном покое в тот день — пронзительный, режущий, разрушающий всё вокруг. То, как она неделями не вставала с постели.
В конце концов она поднялась. После недель молчания она снова научилась говорить, вернулась к работе, даже переехала. Судя по всему, она живет дальше, но тот свет в нее так и не вернулся. Она просто кажется… призраком самой себя.
Должно быть, мои мысли отражаются на лице, потому что Дарби проводит рукой по моей челюсти, возвращая мое внимание к ней.
— Лео, что случилось?
Я пытаюсь улыбнуться ей, но понимаю, что, скорее всего, только что испортил нам весь день. У меня было предчувствие, что сегодняшний день окажется болезненным, но я имел в виду совсем не это. И все же, полагаю, Дарби заслуживает знать об этом не меньше остальных, да она и так узнает, если планирует остаться в Пасифик-Шорс.
— Она все еще с Заком? Ты… — Она сглатывает. — Ты не говоришь о нем и об Августе. Ни разу их не упомянул.
Я закусываю губу, опуская глаза. Жжение в них возвращается, и я чувствую, как руки начинают дрожать. Каждый раз, когда мне кажется, что я достаточно исцелился, чтобы произнести это вслух, что я достаточно продвинулся, чтобы заговорить об этом, я возвращаюсь к этому чувству, будто меня снова душат, режут и клеймят шрамами.
— Прости, что не сказал тебе раньше. Мы были… заняты друг другом, и я, честно говоря, не знал, как подступиться к этой теме. На самом деле, я не был уверен, что вообще хочу об этом говорить.
Она тянет меня за собой на край кровати и садится рядом, вкладывая свою ладонь в мою и переплетая наши пальцы, мы сидим в тишине. Она не требует информации, а просто сидит со мной, пока я не чувствую, что способен заговорить и не сломаться.
Я сжимаю ее руку обеими ладонями, проводя большим пальцем по ее коже, чтобы почувствовать почву под ногами.
— Зак… э-э… — Черт. Я даже выговорить это не могу. Прошли годы, а я до сих пор не могу. Мать его. Сказать. Это. — Зак ушел серфить одним утром несколько лет назад, и он… — Я закидываю голову к потолку, пытаясь сдержать слезы.
— Утонул?
Слово вырывается глухим шепотом, но не из моих уст. Она заканчивает фразу за меня, потому что знает, что я сам не справлюсь. Горло слишком сильно сдавило.
Я просто киваю.
Я слышу, как она вскрикивает, но не смотрю на нее. Пока не могу. Когда я вспоминаю тот день, я рассыпаюсь на части. Это непередаваемое чувство — первобытный ужас, захлестнувший меня, когда позвонил Август. Паника в его голосе, когда он описывал мне по телефону, как видел, что тело его брата вытаскивают из воды.
В тот момент у нас еще была надежда. Мы все помчались в больницу, убежденные, что еще не поздно. Мы все ошибались.
Я не могу думать о лице их матери, о резких, беспощадных словах, которые их отец выплескивал на Августа в зале ожидания. Я не позволяю себе представлять отчаяние Эверетта, когда он вошел в здание.
Но что всегда добивало меня больше всего, лишало дара речи, так это то, каково было смотреть на Елену, входящую в больницу. Растерянная. Глаза опухшие и красные, хотя в тот момент она еще даже не знала, что произошло и ради кого она вообще приехала в больницу.
Это было каким-то злым роком, стоило дверям за ней захлопнуться, как врач произнес:
— Мы сделали всё, что могли…
Я помню, что все остальные смотрели на врача, но я смотрел только на неё. Я видел, как её глаза быстро заметались по комнате, пересчитывая всех присутствующих. Я видел тот самый миг, когда она осознала, кого именно здесь нет. Я видел, как она услышала рыдание, вырвавшееся у матери Зака, когда врач закончил фразу.
Я видел, как душа Елены разлетелась вдребезги прямо у меня на глазах, и понял, что в тот день я теряю не просто лучшего друга, не просто брата. Я теряю сестру. Она не оправится после такого.
Голова Дарби опускается мне на плечо, вырывая меня из воспоминаний.
— Мне так жаль, — шепчет она.
Я высвобождаю руку из её ладони и обнимаю её за плечо, притягивая к себе и касаясь губами её макушки.
— Мы можем не обсуждать это, но, если ты хочешь, я тут.
— Я никогда не мог об этом говорить. Ни с кем, — признаюсь я.
Она задумчиво кивает.
— Тебе не обязательно рассказывать о том, что ты чувствуешь, если ты еще не готов, — она на мгновение умолкает. — Расскажи мне об Елене. Как она?
Я пожимаю плечами.