Страница 88 из 118
Дарби оборачивает одно белое полотенце вокруг тела, а другое вокруг волос, выходит из душа в номер мотеля и начинает рыться в сумке в поисках одежды.
Я оборачиваю полотенце вокруг талии и протираю запотевшее зеркало, прежде чем почистить зубы и умыться. В ванной все еще стоит густой пар, когда я заканчиваю, поэтому я вывожу на стекле «Дарби и Лео», заключая надпись в сердце.
— Это так банально.
Я оборачиваюсь и вижу Дарби: она все еще в полотенце, но уже с распущенными волосами. Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди, и с усмешкой смотрит на меня.
Я лишь пожимаю плечами:
— Это ты на меня так действуешь.
Она закатывает глаза, пряча улыбку, и возвращается в комнату. Я следую за ней, замирая за её плечом, пока она раскладывает на кровати розовый сарафан, спортивные шорты, белый лифчик и пару кружевных белых трусиков.
Она слегка поворачивает голову, наблюдая за мной краем глаза, и медленно стягивает полотенце с груди, позволяя ему упасть на пол. Когда она тянется, чтобы взять белье с кровати, я опережаю её и перехватываю его первым.
Она поворачивается ко мне с раздосадованным, но в то же время заинтригованным выражением лица. Дарби скрещивает руки на груди и выставляет бедро, ожидая, когда я закончу игру, которую я, по её мнению, затеял.
Честно говоря, это вовсе не игра. Я просто хочу прикасаться к ней. Я хочу одевать её так же сильно, как и раздевать. Я хочу напоминать ей, каково это, когда о тебе заботятся и когда тебя боготворят. Первобытная часть моего мозга верит, что она больше никогда не должна и пальцем пошевелить, ни в чем не нуждаться и не испытывать неудобств, даже таких мелких, как необходимость наклониться, чтобы надеть трусики.
Но я не могу сказать ей об этом. Это бы её разозлило.
Я не могу сказать, что Дарби независима. В основном потому, что, как мне кажется, ей никогда не давали возможности быть такой. Но я думаю, что она хочет этого, и я хочу дать ей и эту свободу тоже.
Но хотя бы в этот раз я позволю своему первобытному мозгу победить.
Она смотрит на меня своими огромными медовыми глазами, а я смотрю прямо в них, медленно опускаясь перед ней на колени, поклоняясь у её алтаря, как и обещал.
Я протягиваю ей белье и киваю, чтобы она в него наступила. Кажется, у неё перехватило дыхание, но она слушается. Я зацепляю большие пальцы за пояс, позволяя остальным пальцам скользить по её мягкой коже, пока поднимаю ткань по её ногам. Я целую её татуировку, прежде чем закрепить пояс на бедрах.
Я повторяю те же движения с её шортами, а затем заставляю её поднять руки над головой, чтобы надеть лифчик, задержавшись лишь на мгновение, чтобы коснуться губами её возбужденных сосков. Как только я накидываю платье ей через голову, я наклоняюсь и нежно её целую.
Я улыбаюсь, отстраняясь и любуясь её тяжелым дыханием и порозовевшими щеками — тем, как она смотрит на меня, словно не до конца верит в мою реальность.
Словно я чего-то стою для неё. Словно я чего-то стою для этого мира. Дарби смотрит на меня так, будто я любим. Чувство, которого я не испытывал очень, очень давно.
Из-за моей карьеры многим людям что-то от меня нужно. Им нужны мои деньги. Им нужны рекламные контракты. Им нужно, чтобы я помогал им зарабатывать. Мой статус. Моя слава. Мое внимание.
Но никто, абсолютно никто, никогда не заглядывал в мою гребаную душу так, как это делает Дарби. Никто не смотрел на меня так глубоко и при этом не решал, что всё еще хочет меня, что меня достаточно. Я знаю: если бы я не стал тем серфером, которым являюсь, я был бы никем для всех остальных.
Но она всегда смотрела на меня так, будто меня достаточно просто потому, что я — это я, а не из-за того, что я могу ей дать. Думаю, это потому, что когда я встретил её, мне нечего было предложить, кроме самого себя, и это было всё, чего она хотела.
И понимание этого заставляет меня хотеть отдать ей весь этот чертов мир, и даже больше.
Эта мысль заставляет меня податься вперед, отчаянно желая снова почувствовать ее вкус. Она улыбается, прижавшись к моим губам, и мне так хочется сказать ей, что я люблю ее, что любил всегда, что никогда не переставал.
Но хотя я все это время был влюблен в нее, я допускаю мысль, что она могла меня разлюбить. Мне кажется, будто я вынужден заново убеждать ее полюбить меня, и если не получится… я не знаю, на что будет похоже потерять ее во второй раз, и это, черт возьми, меня пугает. Поэтому я не произнесу этих слов, пока их не скажет она.
Отстранившись от губ Дарби, я прогоняю страх из головы. Я твердо намерен наслаждаться каждым мгновением с ней, каждой ее улыбкой.
— Ты хочешь сегодня собрать волосы или оставить распущенными?
— Собрать, — шепчет она.
Я наклоняюсь за ней, копаюсь в ее сумке в поисках резинки, и вдруг рука натыкается на что-то шершавое и истертое. Я продолжаю искать, нахожу резинку и надеваю ее на запястье, одновременно придерживая ожерелье, которое заметил в кармане ее дорожной сумки. Я мельком вижу бечевку и маленький черный камень, вплетенный в середину плетеного шнурка.
Зажав его в ладони, я разворачиваю ее к себе и начинаю расчесывать ее волосы пальцами, убирая их назад и собирая в кулак. Это напоминает мне о том, как я держал ее волосы, когда она ласкала меня ртом в душе. Она удовлетворенно вздыхает, и мне интересно, думает ли она сейчас о том же.
Я заканчиваю завязывать ей волосы и, прежде чем она успевает обернуться, надеваю ожерелье ей на шею и завязываю сзади. Она резко вскидывает руку, касаясь пальцами камня у горла. Она оборачивается и смотрит на меня широко раскрытыми, растерянными глазами.
— Ты хранила его все это время.
Она серьезно кивает. Опустив голову, она смотрит на ожерелье, все еще прикрывая камень ладонью.
— Она ведь ненавидит меня, правда?
Я издаю неубедительный смешок, в животе внезапно все сжимается.
— Думаю, «ненавидела», в прошедшем времени, подошло бы больше. Сейчас… — я вздыхаю. — Сейчас, я думаю, подходящим словом было бы «безразличие».
Дарби поднимает на меня глаза, и я вижу в них вспышку боли. Я протягиваю руку и обхватываю ее щеку ладонью, а ее рука ложится мне на грудь. Я осознаю, что на мне все еще только полотенце.
Я не продумал все до конца, когда доставал это ожерелье, не сообразил, что за этим наверняка последует такой разговор.