Язычник и Жимолость

Здание выкрашено в ярко-бирюзовый цвет, но краска во многих местах уже облупилась. Мотель представляет собой один длинный ряд примерно из пятнадцати комнат. Каждая дверь выкрашена в желтый, и на некоторых не хватает цифр. В дальнем конце здания находится крошечный офис, где мерцающая лампа освещает вывеску «Ресепшен», на которой не хватает буквы «p».

— Эти отзывы точно оставили местные скинвокеры, чтобы заманивать людей в свои плотоядные когти, — шучу я.

— Не глупи, Дарби. Скинвокеры живут в Аппалачах. Ты путаешь их с Бигфутом.

Мы оба смеемся, выбираясь из Мустанга. Лео накрывает верх машины тентом, трижды проверяя, заперты ли двери.

— Хочешь сначала перекусить? — спрашиваю я, указывая большим пальцем через плечо на такую же обшарпанную забегаловку через дорогу. — Чувствую, как только я зайду в номер, мне уже не захочется выходить до конца ночи. А я умираю с голоду.

Несмотря на начало лета, здесь, высоко в горах, после заката становится по-настоящему зябко. На мне сегодня тонкие леггинсы, а майка почти не спасает от ветра, из-за которого кожа на руках покрывается мурашками.

Я знаю: стоит мне принять горячий душ и переодеться во что-то теплое, как усталость от целого дня на солнце и долгих прогулок накроет меня с головой, и единственным моим желанием будет просто отключиться.

— Конечно, — улыбается Лео. Он кладет ладонь мне на поясницу, направляя через дорогу к бару.

Внутри всё именно так, как и ожидаешь от паба в маленьком городке на юго-западе. Потертый деревянный пол, черная барная стойка прямо напротив входа, скопление столиков справа и небольшой танцпол со старым музыкальным автоматом слева.

Темные стены увешаны номерными знаками всех пятидесяти штатов и кучей другой случайной атрибутики в стиле Юты. Под потолком тянутся разноцветные гирлянды, над кабинками и столами висят тусклые лампы, а в центре танцпола светят два небольших прожектора.

Бармен жестом предлагает нам садиться куда угодно, и Лео ведет нас к кабинке в дальнем углу. Пока мы изучаем меню, мы каким-то образом ввязываемся в глубокую дискуссию о существовании Бигфута. Я не дура и точно знаю, что такого существа нет, но Лео утверждает, что родиться на Западном побережье и не верить в Бигфута — это «военное преступление».

В баре довольно людно. Кажется, здесь остановилась компания байкеров, путешествующих по национальным паркам. Пары в возрасте пятидесяти-шестидесяти лет кружатся на танцполе или оккупировали барную стойку. Я невольно улыбаюсь, глядя на них.

— Жимолость, — голос Лео заставляет меня отвлечься от созерцания.

— Да?

— Ты так и не приехала навестить бабушку, когда она заболела.

Я в замешательстве поднимаю на него взгляд, гадая, откуда взялось это утверждение.

Он поворачивается в сторону компании пожилых людей, которые смеются вместе, выглядя беззаботными и счастливыми.

— Это было из-за меня? Ты пропустила последние годы её жизни, потому что пыталась избегать встречи со мной?

— Нет, Лео, — я качаю головой. Сердце сжимается от боли оттого, что он настолько уверен в моем нежелании видеть его, что якобы я была готова бросить собственную семью. Меня убивает, что он не видит, как мало у меня было власти, как мало её было всегда, над моей собственной жизнью.

Его глаза встречаются с моими.

— Ты даже не приехала на её похороны.

Я наклоняю голову вбок.

— Вообще-то, приехала. Похороны были в Крествелле. Она там похоронена, — Я вздыхаю. — Я не знала, что её здоровье начало ухудшаться. В детстве мы не были близки, всё изменилось только тогда, когда я приехала пожить у неё. Мы мало общались. После того лета она пару раз навещала нас на праздниках, но после моего отъезда отношения стали… натянутыми, — я чувствую, как в горле встает ком. — Видимо, она и мой отец решили, что лучше не говорить нам с Далией. Он утверждает, что не хотел нас пугать, но на самом деле я знаю правду: он не хотел, чтобы у меня был повод вернуться в Пасифик-Шорс.

Глаза Лео вздрагивают, в них вспыхивает чистая ярость.

— Почему она на это согласилась?

— Мой отец контролирует всех, Лео. И бабушку тоже, — к тому же были и другие причины, по которым наши отношения разладились, но я пока не готова в них погружаться.

— Так вот почему ты никогда не… — Он замолкает, качая головой. Прежде чем я успеваю попросить его объясниться, меня озаряет другая мысль.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что я не была на похоронах?

Он пожал плечами.

— В Пасифик-Шорс мы тоже устроили прощание. Пришел весь город, — он тянется через стол и берет меня за руку. — Там её очень любили. Это был её дом.

Я начинаю часто моргать, сдерживая слезы. У нас с бабушкой были непростые отношения до моего приезда и особенно после отъезда, но, если не считать Далию, она была единственным человеком в семье, который, как мне казалось, понимал меня. Я всегда надеялась, что у нас будет шанс всё исправить.

Иногда я даже задавалась вопросом: была ли эта холодность вызвана её разочарованием во мне и отсутствием доверия, или же это было влияние моего отца?

Хотя, полагаю, у меня уже никогда не будет возможности спросить её об этом или попытаться наладить контакт. Я часто отгоняю эти мысли, но когда они всплывают, это всегда разбивает мне сердце.

Наш разговор прерывает звонок моего телефона. Я стала чаще ставить его на беззвучный режим, так как звонки Джексона не прекращались, но Далия написала мне сегодня днем, что позвонит вечером, чтобы узнать, как я.

Лео кивает на телефон, побуждая меня ответить.

— Привет, Дал.

— Привет, ты где? — откликается она.

— Где-то посреди Юты, — усмехаюсь я, надеясь, что мой смех не звучит так натянуто, как я его чувствую.

Она хмыкает.

— Что-то вы ужасно долго едете… сколько там? Два дня пути?

Я улыбаюсь Лео.

— Думаю, мы пытаемся хоть на мгновение сбежать от ответственности. Но послезавтра будем в Калифорнии.

— Ну, говоря об этом… — Далия вздыхает. — Отец догадался, что ты едешь в дом бабушки. В смысле, я ни в чем не признаюсь, но, думаю, он сопоставил достаточно фактов, чтобы понять, куда ты направилась.

Я нервно начинаю кусать ногти под обеспокоенным взглядом Лео.