Язычник и Жимолость

— Да, — усмехаюсь я. — Риск стоит того.

Я проезжаю три мили на восток по межштатной магистрали, прежде чем свернуть на съезд и повернуть налево. Я следую по этой дороге почти до самого конца, пока снова не поворачиваю налево. В конце следующей дороги делаю последний правый поворот на грунтовку.

Дарби поворачивается в кресле ко мне лицом.

— Где мы?

— Старая просёлочная дорога. Разве не это обожают деревенские девчонки?

Она картинно закатывает глаза, но тут же заливается смехом.

— Ты такой зануда.

Я скалюсь в ответ:

— Но ты любишь меня.

Мир, кажется, на мгновение перестаёт вращаться. Весь воздух в моих лёгких, весь кислород в машине будто высасывает в пустоту, когда я осознаю, что только что ляпнул. Мне, наверное, стоит отвернуться, но я могу только смотреть на неё. На её лице остаётся слабая улыбка, но в глазах читается шок.

Наконец она издаёт негромкое «хм» и бросает взгляд в окно.

— Да, пожалуй.

Я вздыхаю с облегчением, возвращаясь к дороге. Начинаю опускать все четыре окна. Ветер врывается в салон, треплет волосы Дарби и ревёт в ушах. Мне приходится повысить голос, чтобы сказать:

— Когда ты впервые скажешь мне, что любишь меня, Жимолость, я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза. И я не хочу слышать слово «пожалуй» в этом предложении. Когда ты скажешь это мне, я хочу, чтобы ты именно это и имела в виду.

Даже сквозь вой ветра, пока я набираю скорость на грунтовке, я слышу её резкий вдох. Улыбаясь про себя, я вжимаю педаль акселератора, разгоняя «Шевроле Нова» 1978 года почти до максимума. Гравий летит из-под колёс, пока Дарби вцепляется в поручень над окном. Чем быстрее несётся машина, тем сильнее кажется, что желудок вот-вот выпрыгнет из груди.

Я слышу, как Дарби начинает взвизгивать, когда мы добираемся до конца дороги. Я убираю ногу с газа и резко дёргаю руль вправо. Визг превращается в полноценный крик, когда машину начинает крутить в заносе. Её тело заваливается на моё от силы инерции, а волосы хлещут меня по лицу.

Наконец машина резко останавливается, кузов всё ещё слегка подрагивает на колёсах. Дарби смотрит на меня с раскрасневшимся лицом и тяжело вздымающейся грудью. Я не могу не представлять себе все другие способы, которыми я мог бы заставить её так покраснеть и запыхаться.

— О боже, — выдыхает она. Её волосы торчат в разные стороны. — Это было невероятно.

Дерьмо. Я представляю себе все те случаи, в которых она могла бы произнести эту фразу.

— Хочешь ещё раз, детка?

Она одаривает меня лукавой улыбкой и кивает. Я отвечаю тем же, прибавляю громкость радио, отпускаю ручник и снова включаю передачу.

Я повторяю те же движения: разгоняюсь до самого конца дороги, а затем кручу пятаки, на этот раз не останавливаясь. Я продолжаю вращать нас в безумном танце, прежде чем снова сорваться с места по грунтовке. Из колонок старой машины гремит «Summer» Кэлвина Харриса.

Я бросаю взгляд на Дарби. Её глаза закрыты, голова запрокинута. Одну руку она высунула в окно, ловя волну ладонью на ветру. Другая рука закинута за голову. Она выглядит такой свободной. Чертовски красивой. В груди расцветает гордость от осознания того, что я способен заставить её чувствовать себя в такой безопасности. Настолько, что она может закрыть глаза и отпустить все тревоги, пока я лечу на скорости девяносто миль в час по грунтовке в угнанной тачке посреди ночи.

Я протягиваю руку и кладу её на её бедро, сжимая четыре раза. Безмолвное напоминание: со мной она всегда в безопасности.

Она открывает глаза и улыбается мне, и я почти физически чувствую, как моё сердце покидает грудную клетку и само переходит в её руки. Будто я вообще над ним не властен.

— Ты отличный водитель! — кричит она, перекрывая рев ветра и двигателя.

— Издержки работы в гараже, — я пожимаю плечами.

— Хочешь стать механиком, когда вырастешь?

Я смеюсь.

— Вовсе нет. Я работаю на Рамосов только чтобы отплатить им за гостеприимство, за то, что приютили меня. Машины мне нравятся не больше, чем любому другому парню, — тачки, которыми я хотел бы владеть когда-нибудь. Мне определенно в кайф вытворять подобные штуки, но нет, это не вся моя жизнь.

— Какая машина твоей мечты? — спрашивает она.

Я немного сбавляю скорость, чтобы лучше слышать её.

— Наверное, «Мустанг» семьдесят шестого года. Вишнёво-красный. Банально, знаю, но одной из первых машин, над которыми я работал с Эвереттом и Карлосом, был именно «Мустанг» семьдесят шестого. Тогда я впервые после того, как меня бросил отец, почувствовал, что в моей жизни есть мужчина, которому я могу доверять, мужчина, которому не всё равно. Это осталось со мной, — я сглатываю внезапный комок в горле. — А красный был любимым цветом моей мамы.

— Уверена, твоя мама бы тобой очень гордилась, — говорит Дарби, и я чувствую, как в груди всё сжимается.

Я издаю короткий смешок.

— Ага, конечно. Совершаю преступления субботним вечером и порчу новенькую симпатичную девчонку в городе.

— Ты добрый. Ты храбрый и умный. Ты трудолюбивый, ты эмпатичный и ты глубоко заботишься о тех, кто есть в твоей жизни. Ты сделал меня смелой. Ты дал мне безопасность, защиту и комфорт, которых я никогда раньше не чувствовала. Ты заставил меня почувствовать себя живой впервые в жизни, Лео. Вот этим она бы гордилась, — Она кладет свою ладонь поверх моей, которая всё ещё покоится на её ноге.

— Спасибо, — говорю я. — Я и не знал, как сильно мне нужно было услышать нечто подобное, пока ты это не произнесла. Кажется, ты всегда знаешь, что мне нужно, — я улыбаюсь ей. — Эта врожденная способность прогонять моих призраков.

Она проводит большим пальцем туда-сюда по моим костяшкам. После нескольких минут тишины я решаю отвезти её домой. Ночь стала более интимной, чем просто гонки по грунтовкам, и всё, чего мне на самом деле хочется — это продолжать говорить с ней.

— То, что случилось с твоей мамой... это причина, по которой ты так опекаешь всех вокруг? — внезапно спрашивает Дарби.

— В каком смысле?

— Ну, при нашей второй встрече ты сказал, что должен проводить меня до дома, потому что не хочешь чувствовать вину, если с тобой что-то случится, и ты меня больше не увидишь, — Она негромко посмеивается. — Потом на той вечеринке ты не хотел, чтобы на меня кто-то даже смотрел, и ты защищал Елену. Ты постоянно подбиваешь меня на безрассудства, но в то же время следишь, чтобы моя безопасность была на первом месте.