Язычник и Жимолость

Он смеется, забирает у меня доску и заходит в воду. Он идет, пока вода не оказывается ему по пояс, и маленькие белые «барашки» разбиваются о наши животы. Он встает у одного края доски и прижимает к ней ладонь. Кивнув на противоположную сторону, он говорит:

— Залезай.

— Если ты позволишь мне уплыть в открытое море, Язычник, клянусь богом, я… — я понимаю, что не могу придумать достойную угрозу.

Он сверкает ямочками на щеках.

— Со мной ты в безопасности. Всегда.

Я упираюсь руками в доску и подтягиваюсь. Она качается под моим весом, но Лео удерживает её на месте. Я выпрямляюсь, оседлав доску так, что ноги свисают по бокам.

— Ладно, ложись на живот.

Я перебираю руками к носу доски и ложусь плашмя.

— Хорошо, — говорит Лео. — А теперь греби.

— Нет! — взвизгиваю я. — Я не хочу уплыть одна.

Он смеется.

— Я не отпущу. Я буду держать тебя на месте, а ты просто прочувствуй, каково это грести против волн.

Он стоит позади, пока я опускаю руки в воду и начинаю грести. Я чувствую, как вода рассекается под моими пальцами и обтекает тело, но я остаюсь на месте.

— Хорошая девочка.

Я хихикаю от этой похвалы.

— Обычно ты выплываешь за линию прибоя. Потом, когда видишь подходящую волну, начинаешь грести обратно к берегу. Вскакиваешь на ноги, как только чувствуешь, что волна начинает расти. Широко расставляешь ноги и пригибаешься в коленях, чтобы сохранить устойчивость, и катишься на волне к берегу.

Я киваю.

— Звучит здорово, но не думаю, что я рискну попробовать это сегодня.

Он снова смеется.

— А если я придержу доску здесь, а ты просто попробуешь вскочить на ноги на месте?

Доска снова качается под нами, и я испуганно округляю глаза.

— Большинство первых уроков проходят на песке, но у тебя «продвинутый курс», раз уж ты с экспертом.

Я фыркаю от смеха, упираюсь руками и одним резким движением подпрыгиваю, подтягивая стопы под колени, и замираю на доске на корточках.

— Когда-нибудь я смогу рассказывать людям, что знаменитый профессиональный серфер Лео Грэм однажды давал мне частные уроки.

Я жду, пока под нами пройдет волна, прежде чем выпрямиться на дрожащих ногах. Я широко развожу руки в стороны, балансируя всем телом. Лео смотрит на меня снизу вверх; его голубые глаза искрятся от солнечного света и улыбки.

— Надеюсь, я смогу преподать тебе не только уроки серфинга. И надеюсь, что это будет гораздо чаще, чем «однажды», Жимолость.

Я прищелкиваю языком, всё еще возвышаясь над ним.

— Это намек, Язычник?

Он игриво пожимает плечами:

— Возможно.

— Не уверена, чему ты можешь меня научить, девственник, — подкалываю я его в ответ.

— Твой рот, красивый и опасный, — говорит он, осторожно толкая доску и убирая руки.

Я взвизгиваю, начиная терять равновесие. Он машет мне рукой, лукаво улыбаясь, пока доска вместе со мной отплывает прочь.

Волна накрывает меня, и я сваливаюсь с доски прямо в океан.

Вода заливает нос и рот, когда я ухожу под воду. Я чувствую ногами дно, упираюсь и отталкиваюсь к поверхности. Вынырнув, я жадно хватаю ртом воздух, смахивая соленую воду с глаз и оглядываясь по сторонам.

Доска покачивается рядом со мной, привязанная лишем, ремешок которого обхватывает мою лодыжку. Ямочки на щеках Лео сияют, когда он подплывает ко мне.

— Ты только посмотри на себя, детка! Оседлала волну сама. Ты просто прирожденная серфингистка.

Я закатываю глаза, убирая мокрые волосы со лба.

— Ты невыносим.

Он только улыбается в ответ. Хватается за доску, удерживая её ровно, а затем запрыгивает сверху и садится верхом. Протягивая мне руку, он говорит:

— Давай, залезай.

— Мы оба не поместимся.

— Это не дверь от гардероба, Дарби. Она создана, чтобы держаться на плаву. Доверься мне.

Я фыркаю на его избитую отсылку к «Титанику» и беру его за руку. Он подтягивает меня на доску, и я перекидываю ногу, пока не принимаю такое же положение, как у него. Мы сидим параллельно горизонту, оседлав серфборд и глядя друг на друга.

— Этот летний отдых стал для тебя таким, как ты ожидала, когда приехала?

Я улыбаюсь.

— У меня не было никаких ожиданий от этого лета, когда я только приехала. Я была в основном обеспокоена сестрой, — я вздыхаю. — И до сих пор беспокоюсь. Я так и не смогла с ней поговорить. Так что в этом плане всё не очень хорошо.

Лео хмурится.

— Но я и не ожидала найти здесь друзей. Обычно я довольно застенчива. Требуется много усилий, чтобы вытащить меня из моей скорлупы, и последнее, чего я могла ожидать — что какой-то плохой парень, серфингист, придет и разобьет эту скорлупу так, как это сделал ты.

Ладонь Лео лежит плашмя на доске, между нами, и накрываю её своей.

— И эта часть лучше всего, что я могла бы придумать в своем воображении.

Улыбка, которую он дарит мне в ответ, яркая и искренняя, полная благодарности. Но тут же она сменяется озорной и игривой усмешкой.

— Ты считаешь меня плохим парнем? — спрашивает он, приподнимая бровь.

— В моем мире, определенно.

— И тебе… нравятся плохие парни?

— Заткнись, — смеюсь я, толкая его. — Ты лучший из плохих парней, потому что у тебя добрая душа.

Моя рука всё ещё прижата к его груди, и, когда я пытаюсь её убрать, он останавливает меня, накрывая своей ладонью.

Он сжимает её четыре раза.

— Это лучшее, что мне когда-либо говорили.

У меня наворачиваются слезы от этого признания, и я теряю дар речи. Я перемещаю руку с его груди к его затылку, притягивая его ближе к себе. Он подается навстречу, соединяя наши губы в поцелуе. Они соленые, сладкие, полные и мягкие. Он целует меня так, словно умрет, если я исчезну.

— Лео, — выдыхаю я, понимая, что, возможно, это я целую его так, будто сама вот-вот умру. — Что нам делать, когда лето закончится и я уеду обратно в Канзас?

— А чего хочешь ты, моя Жимолость? — спрашивает он, касаясь губами моих губ.

— Я просто никогда не хочу переставать целоваться с тобой. Перестать проводить с тобой время. Я хочу тебя… — я не могу закончить фразу. Правда в том, что я хочу от него всего. Чего угодно, что он готов мне дать. Будь то его дружба, его сердце или все осколки его души.

Я не договариваю. Не могу. Не уверена, что это вообще имеет смысл. Разве может он что-то мне дать, если нас разделяют две тысячи миль?